niktoinikak (niktoinikak) wrote,
niktoinikak
niktoinikak

Теория невероятности 3. Всеволод Блаватский

https://lucas-v-leyden.livejournal.com/278005.html

" «Одним из самых светлых, прекрасных эпизодов моей жизни было знакомство с Всеволодом Блаватским, одним из сотрудников колонии. Это был неповторимый, единственный в своем роде человек, ему было тогда 24 года.
Рожденный в интеллигентной семье в Керчи, он в годы империалистической войны потерял связь с родными. Судя по тому, что он бережно хранил семейные фотографии и благоговейно показывал их друзьям, он любил родителей, братьев и сестер, но почему-то им никогда не писал, так что они, по-видимому, считали его пропавшим без вести на войне.
Внешне Всеволод был чрезвычайно привлекателен. Среднего роста, прекрасно сложенный, с красивым, правильным лицом, окаймленным небольшой рыжеватой бородкой, с изящными аристократическими руками, его лучистые глаза умно и ласково смотрели сквозь стекла очков в металлической оправе. Духовный облик Всеволода определялся двумя сторонами его сущности.
От природы это был человек глубочайшей нежности, доброты и душевной тонкости. Присущие ему застенчивость и духовное целомудрие заставляли его стыдливо скрывать эти свойства, чаще всего за маской шутливого юмора. Другим определяющим качеством облика Всеволода был выработанный им собственный взгляд на жизнь — особая философия, которой он неукоснительно следовал в своем поведении и укладе существования. Не будучи толстовцем или приверженцем определенного нравственного учения, Всеволод положил в основу своей жизни отрицание какой-либо собственности, причем не только материальной, но и духовной, — как элемента, связывающего внутреннюю свободу человека. (Вероятно, это и было причиной его отказа от семейных связей.)
Сам он не имел никакого имущества, даже смены одежды. Часто ходил одетым почти в лохмотья, на штанах его были дыры, которые он называл «вентиляция». В колонии он был незаменимым человеком. Естественно и просто он взял на себя самую трудную, грязную и тяжелую работу, постоянно заботясь о том, чтобы освободить от нее кого-либо из старших мальчиков и переложить ее на собственные плечи. Относился он к ребятам с величайшей нежностью и заботой, которую умел проявлять как-то незаметно и всегда вовремя, так что она воспринималась как нечто само собой разумеющееся и не требующее благодарности»4.
«Но самое ценное наше приобретение был Всеволод Блаватский, юноша лет 25-ти. Он работал километрах в 20-ти в толстовской коммуне на станции Перловская. Когда они отсеялись и у них напряжение спало, он на месяц приехал к нам, прослышав, что у нас тяжёлое положение с рабочей силой. У него был принцип: всегда находиться там, где он был всего нужнее, там, где работа была труднее. Он родился в Керчи, происходил из интеллигентной семьи учёных, о чём свидетельствовали его тонкие пальцы и нежная кожа. Он имел неоконченное высшее образование, помешала война 1914 года. Но он сознательно «опрощался»: оброс вихрами и бородой, ходил оборванный и в лаптях, играл под серого мужичка. Впрочем, не играл — эти лапти и борода стали уже его второй натурой. Никаких лишних вещей он не терпел.
На работе он был незаменим и неутомим, брался всегда за самую трудную и грязную работу. Если что-нибудь не ладилось — отчаянно, хотя и добродушно ругался, если всё шло хорошо, во всё горло орал свои две любимые песни:
«Крамбамбули, отцов наследье»5 и
«О Италья, о Италья, о Италья!
Гарибальди, Гарибальди, Гарибальди!
Макарони, макарони, макарони!
Аль Триесте, аль Триесте, аль Триесте!»
Последнюю (он уверял, что это итальянский национальный гимн) он выучил у итальянцев, с которыми вместе сидел в австрийском плену в первую мировую войну.
Всеволод был очень добрым и чутким человеком, внимательным к чужой беде или слабости. Но он стыдился своей доброты и скрывал её под напускной суровостью и грубостью. В чём он был до конца искренен, так это в неряшливости. Мы все были неряхами, но он превосходил нас всех. Поселившись в проходной комнате, где он спал на верстаке (от лучшего помещения он отказался), он мгновенно превращал всё вокруг себя в помойку. Между тем, двери из неё шли в кухню, столовую и библиотеку, через неё целый день сновал народ, проходили гости. Мама не выносила хаоса и, испытав все средства увещевания, взялась сама прибирать каждый день его комнату. Он злился:
— Ах, чёрт возьми, крамбамбули, бросил вчера шапку на пол, а лапти на одеяло, а сегодня Лидия Марьяновна куда-то их засунула! Пропади они пропадом с этим порядком! Так работать невозможно! Уеду снова в Перловку!
Он действительно ненадолго уезжал, но ему так понравилась наша колония и так не понравилось в Перловке после житья у нас, что он вскоре же вернулся и уже насовсем»"

..............................................................................

Терпеть не могу этих замочков (запирая при мне висячий замок на чулане с провизией).
У меня их много, штанов, три пары. Не люблю иметь больше одного платья. Нет лучше, как старые штаны; уживешься с ними и станут как родные; а новые – как-то неловко, не по себе, стесняют.
Люблю сказки читать, особенно в русском стиле.
Я почему работу люблю? Потому что я в работу весь ухожу и не думаю. Вот, когда сено убираешь, ничего больше нет, видишь только работу. Этой осенью захотелось мне уединения; я себе взял кирпич возить, пожалуй тысячи полторы перевез. Сначала очень тяжело было: лошадь себе идет сама, делать нечего. А потом я нашел себе дело. Заморозки уже были и колеса скрипели – мазь подмерзла; так я себе под этот скрип – тоже мотив подобрал. Очень интересно выходило. И когда со станции с продуктами еду, я тоже ничего не думаю; смотрю на лошадь, оглядываюсь на мешки, не свалилось ли что.
Нет лучше как работать на земле. Самая, самая лучшая работа (очень убежденно).
Я человека узнаю, когда попилю с ним. Может чрез пилу передается.
(Вы музыку любите?) – Очень люблю, только легкую. А то эти все переходы, этого я не понимаю.
Хорошо ездить без билета. (Что же хорошего? На каждой станции снимут.) – Вот это и хорошо (улыбается). Снимут и в тюрьму посадят. Я вот (и пошел рассказ, как посадили его, сидел с ворами и спекулянтами, и какие там были отличнейшие люди. Вообще часто говорит о тех, с кем ему случалось прежде жить или встречаться: отличнейший человек! – с убеждением).
Я документ (паспорт) почему уничтожил? Не почему, а только неприятно таскать. (Но ведь фотографии и старые письма вы храните же?) – Так это мое, а документ – не мой, на что он мне? Я от воинской повинности освобожден по религиозным убеждениям, на суде. У меня может быть и есть убеждение, что хорошо, так я его выразить не могу. А другой разве может рассказать, что во мне есть. Так за меня кто-то говорил, чего я может вовсе не думаю, меня и освободили.
Знаете, когда у меня дурное настроение, – нет лучше для меня, как сильный ветер, – против ветра идти. Вот как хорошо! Успокоишься и честь честью человеком сделаешься. Когда я в Орле жил, со мною это часто случалось, а ветра нет, так я на переднюю площадку трамвая стану. Проедусь, и успокоюсь.
«Тараса Бульбу» читал раз 30, и могу читать без конца. (А М. Души?) – Мертвые Души мне не нравятся. Не люблю рассуждений (т.е. умысла). А нет для меня лучше, как книги по сельскому хозяйству. Не те, чтобы вообще узнавать, а только то, что можно здесь применять (т.е. в колонии).
(Вообще не переносит ничего, что не нужно сейчас, – так и знаний, которые не нужны сейчас. Сапог нет? – теперь и не надо, лето. «А как же вы будете осенью?» – Бог даст. Если еще теперь думать о том, что надо будет осенью, то и жить не стоит. – Оттого же не любит иметь 2-ую пару штанов.)
(В большой синий платок завернута пачка бумаг: фотографии родителей, брата и сестры, и друзей из плена, – «отличнейший человек»). Мне что нужно? Вот узелок в синем платке, – это мне очень дорого; и еще очки, – без них я половина человека.
(По поводу кражи у соседей). Противно, когда крадут, знаете. Никогда больше не буду красть (крал на огородах в Австрии, когда жил там пленным, было очень голодно). (Соседи просили помочь им обыскать лес, так как воры к утру не могли далеко уехать, а укрыться им больше негде было как в лесу; он решительно сказал, что не надо помогать:) – Очень нехорошо, когда человека травят.
(Один из мальчиков с негодованием сказал мне:) Ну, что Вс.! Он только скажет: я думаю так, – и никогда не объясняет, почему.
Работа такая вещь, я вам скажу! Иной раз ругнешь ее, а потом пожалеешь, что ругнул. Я вот сегодня приехал из Пушкина (где он 6 часов томился, без дела и голодный ожидая, пока выдадут провизию) – так, кажется, всех бы разорвал. Потом прибежали, что туча идет, чтобы запрягаю Рыжего7, сено везти. Не хотелось идти запрягать, однако пошел, запряг и поехал. А потом, как поработал (сгребали и накладывали на воз спешно, веселой гурьбой, под солнечными лучами из-под черно-синей надвигавшейся тучи, и дважды увозили в сарай: чудная была картина, а туча потом так и прошла без дождя), - так точно рукой сняло.
Не люблю военщины, ух, не люблю! (Почему? – убийство?) – Убийство, это еще ничего. Главное – мучения. Вы когда-нибудь были в операционной?
(Его поговорки: когда надо во всю мочь поработать, не жалея себя, – это «подыхать за Советскую власть». Лапти он прозвал астролябией, и так и пошло это название: потому что ими, как астролябией, меряют землю, только что астролябия меряет землю стоя на месте, а лапти – ходя.)
(«Он все делает по убеждению или по составленной себе идее. В этом отношении он – полная противоположность вам».) Да. Я сначала сделаю, а потом подумаю: гм! что же это я натворил?
(Нежно заботлив до крайности.) Вася8, ты как вернешься из ночного, выдой, голубчик, корову, чтобы не будить Берту9, пусть поспит. Выдой и ложись спать. (Так на каждом шагу, каждого обдумает. Кто-нибудь назначен на завтра на нужную работу, а вечером говорит: В., я совсем забыл, мне бы надо завтра съездить в Москву, – и приведет пустячный повод. В. одобрительно: Ну, что же, валяй, брат! Конечно, валяй! Я за тебя сделаю. Эй (к ночному)! разбуди меня в 5, слышишь? непременно разбуди! (обращаясь к беглецу:) до чая и сделаю.
(«А вы бы стали есть мясо, если бы умирали с голоду?» – Подумав по обыкновению:) – Пожалуй не стал бы. – (Почему?) – Не люблю военщины, ух как не люблю. – (Какая же тут связь?) – Я не могу отдать себе отчета, но только глубоко чувствую, что между этими двумя вещами – тесная связь. Если бы не было мясоедения, война бы исчезла.
Не люблю, когда сержусь, ух как не люблю. Очень нехорошо, что не могу сдержаться. Еще слава Богу, что смешно выходит. – (И правда, когда рассердится, то или ребята смеются, или вдруг сделается тишина и пауза, после которой он, овладев собою, продолжает, но без улыбки, говорить по делу.)
(Страстно любит полевую работу и не любит огородной, потому что копанье, а также работы по дому. Но без ропота делает множество скучных работ, воду возит, чистит сортир, постоянно ездит в Пушкино за провизией, таскает мешки и ящики, и пр. А зимою даже дежурит по дому, причем делает это так: сам встанет рано, плиту затопит, наставит самовар и стол приготовит, хлеб нарежет, т.е. сделает всю работу дежурных ребят, – чтобы их не будить.)
(Чрезвычайно изящен весь, особенно лицом, маленькие красивые руки, ходит в рваной рубахе и штанах с многочисленными заплатами, без шапки и босой. А рубаха всегда чиста. Поливает огород «золотом», я ему говорю – вы бы фартук надели. – Не надо, говорит. Я когда работаю, на мне пятнышка не бывает. – И точно).
Моя мать очень верующая, отец тоже. И я в детстве верил, – и в церковь, и говеть, все как следует. А потом, лет в 16, утратил веру. Теперь мне жаль; очень приятно верить. Хочется иногда поделиться с кем-нибудь, а с человеком я не умею: не могу выразить словами. (Вы и теперь религиозный человек.) – Не знаю. Я и теперь молюсь, только какая это молитва? Я не прошу чего-нибудь, – только восхваляю и славословлю. Иной раз на работе так вдруг станет хорошо, – посмотрю кругом, и так я рад всему и благодарен, все бы обнял. Это бывает большое счастье. Теперь для меня православие – одна нелепость. Вот я добровольцем пошел на войну, а меня заставили 3 раза присягать, 3 раза! Значит любил же что-нибудь, а тут присяга! За отечество, за веру, и знамени. Когда знамени присягал, то был взволнован. Правда, торжественно, очень красиво! Приложишься к Евангелию и кресту, потом подходишь к знамени, и вас осеняют им. А как я Николая ждал! Он должен был приехать к нам. Он был для меня почти как Бог.
(Еще по поводу О.10, который все делает по заранее составленной идее) А по моему человек должен жить, как живется. Хочется красть – кради. (И помолчав, задумчиво) А может быть это нехорошо.
(Расскажите, как вы попали в плен.)
Мы были в резерве; тут получили приказание подойти к своей части. Дали нам цинки, коробки с патронами, около пуда веса. Пошли мы, потом остановились отдохнуть. Я оперся ранцем о дерево и стою. Слышу, кто-то стонет; смотрю, – неподалеку в ямке лежит солдат раненый. Подошел я к нему: немолодой уже, лет 27, ранен в плечо разрывной пулей, – входное отверстие маленькое, а выходное – вот какое (большое). Подошли и другие, посмотрели, говорят – жить не будет. Спрашиваем, как ты тут остался? Он говорит: санитары оставили, говорят – все равно умрешь, мы лучше тех вынесем, кто без руки или ноги, от них больше толку будет. И оставили, не перевязав. Спрашиваю: есть у тебя бинт? Нет, говорит, санитары взяли. – А у нас бинты вот тут зашиты были (в левой штанине с внутренней стороны). Я достал свой бинт, хочу перевязать его, а на нем шинель и остальная одежа. У меня были при себе маленькие ножницы, ногти резать. Принялся я этими ножницами разрезать на нем шинель, а шинель толстая. Пилю, пилю, – долго пилил. Тут прибегает взводный, говорит – идите. Собрались идти, а я сижу на корточках, пилю ножничками. Солдаты говорят мне: что ж ты? надо идти. – Не пойду, говорю, ну их в болото! Взводный набросился на меня, а я свое – не пойду. Как не пойдешь? я ротному доложу! – Да хоть батальонному. – А я был исправный солдат, беспрекословно всякое приказание исполнял. Как в разведку, я всегда вызывался; вернусь с разведки, надо донесения передать под огнем, я вызываюсь. Так что удивились. – Да я, говорит, тебя застрелю. – Стреляй, сделай одолжение. Зло меня взяло. Поругался взводный, и ушли, а я остался с раненым. Перевязал ему рану, снял с себя шинель и все теплое платье, укутал его, а сам остался в одной гимнастерке (это было 14 ноября 1914 г.) 11. Попросил он напиться, а у меня баклажка была; дал ему напиться раз, другой. Тут началась перестрелка, да сильно так; пули так и жужжат кругом. Лег я к нему в ямку, прижался для тепла, лежим. Он мне о себе рассказывал. Потом он опять попросил напиться. Я говорю – воды больше нет. Он говорит: принеси мне снегу. А снега возле не было. Я говорю: слышишь, как стреляют; потерпи немного. Лежим, потом он опять просит снега. Ну, я пополз, принес ему комок снега. Вижу, идет колонна; смотрю – австрийцы. Заметили нас, подошли. – Кто такие? Дззиг? – т.е. телефонист? – Нет, говорю. – Шпион? – Нет, говорю. – Hast du шаржи? – т.е. чины? – А я был в чинах, ефрейтор. – Что так много патронов? – Ну, говорят, ты Kriegsgefangener <военнопленный>, пошли! – Нет, говорю, и показываю на пальцах: Kamerad <товарищ> – один, да я – другой; zwei kommen, a eins nicht kommen <двое идут, один не идет>. Поговорили они между собою, взяли мою винтовку, ушли. После того прошла другая колонна, не заметили нас. Потом третья, и заметила. Окружили нас; это были мадьяры и поляки, а я по-польски говорю. Опять расспросили; говорят – брось его, все равно умрет. А я отказываюсь идти один, говорю – с товарищем пойду, сам понесу его. Тут мне один говорит: слушай, наши отступают, он тут погибнет, а ваши может подберут его. И раненый говорит: иди, правда, может наши подберут. Ну, простились, и я пошел. Только жаль было: вещевой мешок мой остался; там у меня были карточки (фотографии) родных и друзей и другие дорогие вещи. Я его ему под голову положил, и не хотелось вытаскивать, тревожить его. Повели меня. Я был неспокоен. У нас распространяли слухи, что пленным выкалывают глаза и отрезают нос. А они шли странно: человек пять – несколько шагов впереди меня, я сзади; не понимаю, зачем. Вдруг вижу, остановились и один вытаскивает из кармана вот этакую штуку; уже смеркалось; думаю: ну, капут, – револьвер. А он эту штуку сунул в рот концом, вынул спички и зажег: трубка! Я тогда еще не курил, не знал этой штуки.
(От плохой пищи заболел животом. Ушел в сарай с простыней и одеялом, день провалялся на соломе, читал «Антихриста» Мережковского и много спал; очень болел живот. Заставили его выпить карлсбадской соли. На другой день вернулся в дом исхудалый, вялый, делал худшую работу на кухне и жаловался на бессилие. К вечеру пришел в очень дурное настроение: что если больше совсем не гожусь для работы?) – Если сделаюсь инвалидом, не смогу больше сам оправдывать себя своей работой, – я жить не буду; лягу, и буду лежать, пока помру.
(Узнав, что в Московском уезде есть несколько колоний анархистов – ) Ах, поехал бы я к ним посмотреть. Я так людей не умею узнавать, по разговорам; а приехал бы, вошел бы к ним в работу, неделю проработал бы с ними и узнал бы их.
(Любимые присловья: Ну их в болото! – Когда рассердится, говорит: Черт возьми!)
(Нестяжательность удивительная. На позициях, когда подвозили обед, солдаты кидались гурьбой и разбирали свои порции, а он подходил после всех; в котле были либо подонки, либо вовсе ничего. Конвойные заметили это и стали отливать для него, – «так что подойду, котел пустой, а мне подносят полный котелок». В Вене их, пленных, встретили сердобольно: на вокзале публика подавала им хлеб. Солдаты жадно хватали, чуть не дрались между собою. Один немец подал ему хлеб, а другой пленный кинулся к протянутому хлебу. Вс. переломил хлеб и отдал тому половину. Немец посмотрел, ушел и принес ему вдвое большую булку. В плену был на работе одно время в Чехии, в лесу дрова пилили. Там приходила женщина в лес, за хворостом. Он заметил ее и стал нарубать ей сучьев и складывать аккуратно в кучку, так что она находила уже готовую вязанку; так изо дня в день. Она очевидно была тронута и скоро стала чинить ему платье; белье ему стирала. Рассказала она ему свою историю. Муж умер, осталась она с мальчиком, жилось очень трудно. Потом мальчик подрос, пошел на электро-монтерные курсы, кончил их, женился, и зажили втроем с достатком, так хорошо; мебель купили, занавески на окнах, очень были счастливы. Вдруг война, сына взяли и на войне он погиб; все пошло прахом. «Вот, как она мне эту историю рассказала, тут я возненавидел военщину. Я очень счастлив, что был на войне: узнал военщину»)."


Это примерно 1920-ый год. кажется очевидным, что конец 20-х начало 30-х такой человек не мог пережить в Союзе. Однако:

"13 февраля 1943 года в 225 армейский запасной стрелковый полк 54 армии Волховского фронта прибывает
Бловацкий [так!] Всеволод Константинович
Дата рождения: 1895
Место рождения: Крымская АССР, Маяк-Салынский р-н, г. Керчь
Дата и место призыва: 07.12.1942 Частинский РВК, Молотовская обл., Частинский р-н

17 или 18 февраля (тут записи тоже двоятся) его направляют в 133 отдельный дорожно-строительный батальон."
Tags: Бог - единственно реально существующее, Психология, вечное, история
Subscribe

promo niktoinikak december 8, 2016 21:29 1
Buy for 10 tokens
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments