May 10th, 2016

promo niktoinikak декабрь 8, 2016 21:29 1
Buy for 10 tokens

Некоторые страницы из Ч Ш

1.

Не знаю: это уже случилось? Или только случится?
Был один человек, который думал, что все дороги ведут
в Рим. Один из многих справедливых, что живут среди нас
и пословицы понимают не образно, а буквально.
И вот он шел и шел, а в Рим никак не мог попасть.
И все же верил, что дороги созданы для того,
чтобы прийти туда, куда захочешь.
И вот он шел и шел, но каждый раз оказывался там,
где вовсе не хотел быть.
Уж и не знал бедняга, что делать…
Однажды в одной свежеоккупированной стране он вышел из строя,
брякнул оземь каску, вылил ром из походной фляги,
низко поклонился женщине, что стояла рядом,
и помог ей нести ребенка, и сказал:
— Простите, сударыня, но то, что я здесь —
это по недоразумению. Вы бы не могли посмотреть на меня
хоть чуточку приветливей? Между прочим,
я ведь хотел в Рим. И без винтовки…
Эта история могла окончиться грандиозным международным скандалом.
К счастью командир взвода сержант Цайтгаммель сразу же нашелся
и вовремя выстрелил, и срочно велел закопать труп.
И все были дико злы за ром, вылитый на дорогу.

Некоторые страницы из Ч К

2.

Что за чертовщина, почему это мой пулемет не стреляет?
Вчера я его начистил до блеска, весь промазал,
и утром он стрелял, точно соловей, пускающий трели.
Что за ерунда? Ну и жизнь!
Полевая почта не работает, повар ворует, а тут еще
этот дурацкий пулемет.
Это все проклятые оружейники, даже не дадут пострелять
как следует.
Ужасно люблю палить из пулемета. Сразу вспоминаю,
как поливал наш сад.
Человек, он тоже вроде цветка.
Его тоже можно полить. Свинцом.
Наконец-то! Заработал!

Некоторые страницы из Ч Ш

3.

Это меня под Смоленском так,
и Фриц еще спросил: — Эй, Ганс, где твоя нога?
Глянь-ка, вон та штука — это не твоя нога,
тот черный обрубок на белом снегу?
Ладно, говорит, но где же тогда вторая?
Чудак-человек, от тебя обалдеешь,
твои ноги разлетелись на север и на юг!
Хочешь капельку теплого супа?
Потом он сходил за железной ложкой,
что торчала за голенищем моей ноги,
и кормил меня, как родная мать,
и белые снежные пушинки падали между нами.
— Ганс, — сказал он, — не плачь, старина,
ноги теперь совсем не играют роли,
и, между прочим, Ганс, протез никогда не будет болеть.
А я ему говорю: — Куда она идет, эта нога?
Глянь-ка, Фриц, как она марширует!
Ты уже видел когда-нибудь такое?!
Может, она обиделась?
Эй, нога! Halt! Я не хотел тебя обидеть…
Она уже теряется вдали, в синеющих сугробах.
Этот снег, Фриц, отчего он лежит такими волнами?
Крикни ей: «Нога-a, Halt! Кругом!»
Может, тебя она послушается. Меня она слушалась всегда,
а теперь вот рассердилась.

дыши, дыши!



Так вылезай, осторожно, не торопись, не бойся,
сдалась тебе эта канализация!
Канализация — для крыс, а не для такого красивого жидочка, как ты.
Дыши, дыши!
Легкие у тебя хорошие?
Такой красивый парень, а прячется в канализации…
Как тебя зовут? Коган или Кац? Или Хаймович?
Дыши, дыши,
еще немножко можешь подышать.

баллада о письмоносце







9 мая 1945 года
нашего летоисчисления
письмоносец Аугуст Матушка
пришел на улицу Иммануила Канта
и обнаружил, что ее уже не существует.
Только табличка с названием осталась,
немного закоптелых стен
и, конечно, черные проемы от окон,
и, конечно, калитка, которая теперь не вела никуда,
и, конечно, катушка черных ниток,
и, конечно, ленточка из чьих-то волос,
и мельчайший пепел, пепел,
конечно, пепел.
К счастью, Аугуст Матушка нес сюда всего одно,
одно-единственное письмо
для Агнес Вагнер, дом № 114
по улице Иммануила Канта.
И даже не письмо —
листок полевой почты.
«Вручить я его не могу, — сказал себе А. Матушка,
но и написать „Адресат неизвестен“ не могу тоже:
здесь лежит ботинок адресата».
И тогда он воскликнул:
— Агнес Вагнер, фрейлейн!
Вам письмо с русского фронта!
И сунул его в ботинок,
этот маленький почтовый служащий,
кажется самого младшего чина.
А что ваш письмоносец,
он тоже такой исполнительный?

шепот





Я слышал шипение огня догорающих городов.
Казалось, растрещались соседки,
повстречавшиеся на городской площади.
А тем временем в рамах лопались стекла,
то была агония огня.
Я слышал, как города разговаривали, а один городок
что-то шептал. Городок Чугуев недалеко от Харькова.
Еще сейчас я слышу скрип дверей на ветру,
звон разбитого бокала,
низкий аккорд рояля,
сдерживаемый смех, оборвавшийся посредине,
особый женский смех, рожденный неистовою лаской.
Это огонь насмешливо повторял
последние слова пустого города.
Потом остались только окна,
черные провалы в стене,
и ветер гудел,
швыряя в них дождь и снег,
опавшие листья, гонимые по земле семена и черную пыль.
Я слышал шепот умирающего города.
С тех пор меня страшит шепот,
доносящийся из тьмы.

стена



В одном храме выложили стену необычной мозаикой.
Из букв, цифр и крестиков.
То была мозаика из имен и фамилий,
из Адамов, Яковов, Циль и Давидов,
из Эмилей, Соломонов, Иосифов, Рахилей,
словом: из евреев.
И у всех был один надгробный камень,
холодный, гладкий, с тонкими прожилками.
И ни одного цветка возле них,
и не цвели здесь плакучие ивы,
и никто не ходил по тропинкам
с лейкой. Да и к чему поливать из лейки буквы?
Несколько раз сюда приходила женщина
и все искала на стене свое имя.
Мы ей говорили:
— Верно, вы ошибаетесь, пани,
вы еще живы.
Смотрите, пани, у вас в кошелке свежая капуста!
Но она водила по стенке маленьким,
почти детским пальчиком,
и продолжала искать свое имя.
— Нет, нет, — говорила она при этом, —
я тоже должна быть где-то здесь,
между Львом и Иосифом.

Абсолютное зло

Юрий Нестеренко

Справедливость

Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?

М. Исаковский

Фашизм - воплощение абсолютного зла.

Многие

Он вернулся в свой город, где все ему так незнакомо.
На шинели его - грязь и пепел военных дорог.
Повезло: он живой, на пороге родимого дома,
Да вот только от дома остался один лишь порог.

Этот миг возвращения он представлял постоянно,
Сколько раз, замерзая в окопе, мечтал горячо,
Как примчится из кухни его хлопотливая Анна,
И с улыбкою Гретхен потрется щекой о плечо...

Только пепел и грязь. Там, где вспыхнул гигантскою печью
Древний город, хранивший творенья искусных умов,
Даже тел не осталось - что жалкая плоть человечья
Перед огненным смерчем, корежившим балки домов?!

Пальцы трогают письма, которые в годы походов
Выцветали на солнце и мокли под русским дождем...
"Ты же знаешь, что в Дрездене нету военных заводов -
Не волнуйся за нас. Береги себя, папочка. Ждем!"

Он карателем не был. Какой из него кровопийца?!
Он - обычный солдат. Он не выдумал эту войну.
Но отныне и присно клеймом палача и убийцы
Заклеймят его те, кто сожгли его дочь и жену.

Он - "проклятый фашист", и о нем не напишут баллады.
Он виновен лишь в том, что исполнил свой долг до конца.
Что им горе его? "Так и надо тебе! Так и надо!
Пепел жертв крематориев в наши стучится сердца!"

Что ж - судите преступников. Всех. Отчего ж вы ослепли?
Отчего же вы видите жертв лишь одной стороны?
Иль вершители Нюрнберга знают различия в пепле?
Иль убитые дети по смерти и то не равны?

Снова красные флаги на улицах. Только без свастик.
Невеликая разница - слопал тирана тиран.
Но, сверкая очками, плешивый трибун-головастик
Будет петь о свободе для духом воспрянувших стран.

Будет Запад кремлевского монстра одаривать лестью...
А солдату, что молча стоит над своею бедой,
Утешаться лишь тем, что родные избегли бесчестья,
Не достались в усладу насильникам с красной звездой.

Абсолютное зло, воплощенное в Анне и Грете,
Уничтожено с корнем - кому тут заявишь протест?
Все, что он заслужил, что еще он имеет на свете -
Деревянный костыль. И железный оплеванный крест.

9 мая 2004 г.
http://yun.complife.info/

Межиров

И с фронта, и с тыла,
И слева, и справа
Ему постоянно грозила
Расправа.

За то что со всеми
В единой системе
Он жил,
Но ни с этими не был, ни с теми.