July 1st, 2016

ЛЮДИ СЕНТЯБРЯ

Мы люди сентября. Мы опоздали
На взморье Рижское к сезону, в срок.
На нас с деревьев листья опадали,
Наш санаторий под дождями мок.
Мы одиноко по аллеям бродим,
Ведем беседы с ветром и с дождем,
Между собой знакомства не заводим,
Сурово одиночество блюдем.
На нас пижамы не того покроя,
Не тот фасон ботинок и рубах.
Официантка нам несет второе
С презрительной усмешкой на губах.
Набравшись вдоволь светскости и силы,
Допив до дна крепленое вино,
Артельщики, завмаги, воротилы
Вернулись на Столешников давно.
Французистые шляпки и береты
Под вечер не спешат на рандеву,
Соавторы известной оперетты
Проехали на юг через Москву.
О, наши мешковатые костюмы,
Отравленные скепсисом умы!
Для оперетты чересчур угрюмы,
Для драмы слишком нетипичны мы.
Мигает маячок подслеповато -
Невольный соглядатай наших дум.
Уже скамейки пляжные куда-то
Убрали с чисто выскобленных дюн.
И если к небу рай прибит гвоздями,
Наш санаторий, не жалея сил,
Осенними и ржавыми дождями
Сын плотника к земле приколотил.
Нам санаторий мнится сущим раем,
Который к побережью пригвожден.
Мы люди сентября. Мы отдыхаем.
На Рижском взморье кончился сезон
promo niktoinikak december 8, 2016 21:29 1
Buy for 10 tokens

Tina Russian Воздастся каждому - своё...



В бездну мрачную падаю я
Иль к вершинам блаженства взлетаю -
В дивный плач песнопений твоих
Осторожно свой голос вплетаю.

Воздастся каждому - своё...
Как знать, не дрогну ли, не струшу,
Когда придём на Страшный суд
И обнажим пред всеми душу.

Ты всегда и везде одинок...
Сердце выстудит злою метелью...
Не коснуться мне пальцев твоих,
Не войти в твою тихую келью...

Я по белому свету бреду,
Как хромая - по кругу, по кругу...
Никогда я не буду тебе
Ни сестрой, ни женой, ни подругой...

Воздастся каждому - своё...
Как знать, не дрогну ли, не струшу,
Когда придём на Страшный суд
И обнажим пред всеми душу.

Ощущаю причастность свою
Ко всему, что тебя больно ранит...
Жаль, мы всё понимаем сполна
Лишь на хрупкой предсмертия грани...

Воздастся каждому - своё...
Как знать, не дрогну ли, не струшу,
Когда придём на Страшный суд
И обнажим пред всеми душу.

Каверин

Каверина я читал, считал писателем вполне средним. Точнее, вполне приличной дешёвкой, поставляющей среднего качества чтиво для романтически настроенного юношества. Сегодня узнал, что это была гадина. Не люблю соответствующей лексики, но иногда - как в данном случае, онa, увы - единственно точная. Каверин был говнюк.
Наткнулся на цитату говнюка :
"«Сделанность вещей Зощенко, присутствие второго плана, хорошая и изобразительная языковая конструкция сделали Зощенко самым популярным русским прозаиком. Он имеет хождение не как деньги, а как вещь. Как поезд», — писал Шкловский.
Я был свидетелем воплощения этой формулы в жизнь. На перегоне Ярославль — Рыбинск находчивый пассажир продавал за двадцать копеек право прочитать маленькую книжечку Зощенко — последнюю, которая нашлась в газетном киоске.
К концу 1927 года он напечатал тридцать две такие книжечки, среди которых были и повести «Страшная ночь» и «Аполлон и Тамара».
Десятки самозванцев бродили по стране, выдавая себя за Михаила Михайловича. Он получал счета из гостиниц, из комиссионных магазинов, а однажды, помнится, повестку в суд по уголовному делу. Женщины, которых он и в глаза не видел, настоятельно, с угрозами, требовали у него алименты. Корреспонденция у него была необъятной. На некоторые значительные письма он отзывался, тысячи других оставались без ответа, и в конце концов, отобрав из них три-четыре десятка, он опубликовал «Письма к писателю», книгу, не столько объяснившую, сколько подтвердившую его успех, нимало не нуждавшийся в подтверждении.
Между тем над причинами этого успеха стоило задуматься, потому что он был связан с открытиями неоспоримо новыми в русской прозе.
Теперь, когда о Зощенко написаны книги, когда «Вопросы литературы» напечатали даже воспоминания его вдовы (которые, из уважения к его памяти, пожалуй, не следовало печатать). Когда знак равенства между Зощенко и его героями наконец зачеркнут. Когда после видимых колебаний было решено отметить его восьмидесятилетие. (О том, что колебания были, свидетельствует издевательски-подлое, ерническое сообщение об этой юбилейной дате в «Литературной газете» от имени — не редакции, а сатирического отдела «Двенадцати стульев», на последней странице.) Когда при ясном свете дня восстановлена истина, возвращающая Зощенко в узкий круг первоклассных русских писателей XX века, — нет нужды вновь доказывать ее с помощью исторического и теоретического разбора.
Но нельзя оставить в забвении, в темноте, в немоте те поразительные, никогда прежде не возникавшие обстоятельства, которые настигли его в 1946 году и преследовали до самой смерти. Нельзя оставить насильственно замолчанными годы оскорблений, поношений, предательства, нищеты.
В «Смерти Вазир-Мухтара» перед умственным взором Грибоедова — Дева-Обида… «От земли, родной земли, на которую голландский солдат и инженер, Петр по имени, навалил камни и назвал Петербургом, от финской чужой земли, издавна выдаваемой за русскую, с эстонскими, чудьскими, белесыми людьми — встала обида…»
Это была обида не Вазир-Мухтара, приговоренного к Персии и к гибели, а Тынянова — о себе он писал на этих страницах.
Совсем другая, расплескавшаяся в ежедневных, ежечасных унижениях, выматывающая, растянувшаяся на годы, на вечность, утонувшая в толкотне мелких и крупных нападок, отступавшая, чтобы злобно накинуться снова, окружавшая безвыходно, безысходно, — другая обида встала перед Зощенко, который никогда не жаловался, не просил ни у кого помощи, ни перед кем — даже перед Сталиным — не склонял головы.
У него был огромный читательский успех, его слова и выражения рано вошли в разговорный язык. Однако в хоре похвал пробивалось и бессознательное непонимание. Для этого нужно было только одно — не чувствовать юмора. Впрочем, для того, чтобы не почувствовать зощенковского юмора, нужна полная глухота — такие люди едва ли могут отличить музыку от уличного шума."

Ну ладно, у говнюка настолько отсутствовало чувство юмора, что он нашёл юмор у Зощенко. Ладно он не понял, что Зощенко был дурак в степени близкой дебилизму("Толстой почувствовал, что некоторые клетки его мозга утомлены литературной работой" - по памяти, но близко к тексту).
Но не увидеть, что тексты Зощенко - фотографии, а не литература. И фотографии ангажированные - страх Лоханкиных перед хлынувшей в города деревенской массой - которая обезумевшим от страха Лоханкиным(например Мандельштаму) - и тут я в них камень не кину - представлялась однородной массой быдла.
Главное другое - говнюк своё непонимание обьявил высшим пониманием, а всех понимающих - ну, скажем, понимающих по другому чм он - обьявил бездушными животными.
Гадина. Мразь. Венеамин Каверин - говнюк, изображавший из себя писателя. Деньги платили. Платили бы за расстрелы больше - говнюк бы пошёл расстреливать.

Лучшее, что написано о Зощенко - рассказ Ильфа и Петрова Весельчак.

"Анекдот" о селёдке - это квинтэссенция Зощенко, всего того, что твари вроде Каверина называют "юмором".


Весельчак


Почему, вспоминая о нем, я чувствую, как горло пересыхает о г злости, по животу пробегают холодные противные мурашки и появляется одно неистовое, жгучее, безудержное желание -- бить. Ведь он не сделал мне ничего дурного. А вот подите!.. -- Ваш папа случайно не был стекольщиком? -- раздался сзади меня тусклый голос. Я оторвал взгляд от уличной сценки, которую с интересом наблюдал, и оглянулся. За мной стоял рыжеусый человек с оловянными глазами, в драповом пальто, каракулевой шляпе с лентой и больших хозяйственных калошах. -- Нет, -- сказал я, -- мой папа не был стекольщиком, но я тем не менее не люблю дурацких затасканных как мир острот. Если я вам мешаю, так и скажите: "Вы, мол, мне мешаете смотреть, отойдите". -- Не всякая пустота прозрачна! -- сказал рыжеусый. И вдруг его усы задергались, оловяшки сделались совершенно круглыми, рот раскрылся, и рыжеусый затрясся от еле сдерживаемого смеха. -- Знаете ли вы, -- промолвил я с досадой, -- что этой остротой последовательно пользовались все пошляки, начиная с царя Гороха. И я не привык... -- Не беда, -- возразил рыжеусый, -- потерпите сорок лет, а там привыкнете. Я с отвращением отвернулся. Через несколько дней, когда я сидел у знакомых и пил чай, в комнату вошел человек, в котором я без труда узнал рыжеусого. -- А, -- воскликнул хозяин, -- здравствуй, Никанор. -- Наше вам с кисточкой! -- сказал рыжеусый, расшаркиваясь. -- Познакомьтесь. Это мой старый друг, Никанор Павлович. -- Очень приятно, -- любезно улыбнулся я, -- мы, кажется, однажды встречались. -- Гора с горой, как говорится, не сходится, -- сказал Никанор, -- а человек с человеком... хе-хе... -- Хочешь чаю, Никанор? -- предложил хозяин. -- Нет, спасибо, я уже отчаялся. -- Он у нас первый весельчак, -- нервно сказал хозяин, похлопывая Никанора по плечу. -- Зубастый. Так и режет. -- Ну уж и весельчак, -- потупился Никанор, -- так. Середка на половинку. -- Ну, Никанор, ты все-таки выпей чаю. Ведь ты любишь. Вприкуску. -- Вприглядку, -- сказал Никанор вяло. -- Ну так выпей рюмочку вина. -- Бувайте здоровеньки, как говорят хохлы. Никанор налил стаканчик, щелкнул языком и выпил. -- Дай боже, чтоб завтра тоже! -- сказал он, вытирая усы. Я почувствовал беспричинную злобу. Мне захотелось вскрыть этого человека, как арбуз. Захотелось узнать, о чем он думает, чем живет, что делает. Захотелось узнать, есть ли у него что-нибудь там, за рыжими усами и оловянными глазами. -- Скажите, -- спросил я, -- как вы смотрите на новый закон о браке? Никанор тоскливо заерзал на стуле и сказал: -- С точки зрения трамвайного сообщения. Чтобы успокоиться, я заговорил с хозяином. Стали обсуждать достоинства и недостатки очередной выставки картин. Разговор не клеился. Фигура Никанора, уныло торчащая за столом, убивала малейшее проявление мысли. -- Не скажите, -- заметил хозяин, -- Серобаба -- художник большой силы. -- Художник от слова худо, -- сказал Никанор, раскрыв рыжую пасть, -- xe-xte... Разрешите папиросочку, люблю, знаете ли, папиросы фабрики Чужаго... Никанор оживился и порозовел. Он почувствовал себя душой общества. -- Есть такой анекдот. Приходит один человек к другому и говорит: "Чик". Это значит -- честь имею кланяться. А другой ему говорит: "Пс" -- прошу садиться... Хо-хо-хо... А знаете последнюю армянскую загадку?.. Зеленый, длинный, висит в гостиной и пищит? Я закрыл глаза. -- Не знаете?.. Хе-хе... Ну так вот... Селедка. Зеленая, потому что покрасили, висит, потому что повесили, а в гостиной, чтоб трудней было отгадать. Открыв глаза, я увидел, что Никанор корчится от приступов здорового, жизнерадостного смеха. Хозяин был бледен. -- Нет, -- сказал я жестко. -- Длинное и зеленое -- это не селедка. Это -- машинка для снимания сапог. Никанор замер с раскрытым ртом и уставился на меня. -- Н-нет, -- пробормотал он, -- это селедка... Я знаю наверное! -- Нет, машинка. -- Селедка! -- Машинка! -- Селедка, -- плачущим голосом сказал Никанор, -- ей-богу же, селедка. -- Машинка! -- промолвил я ледяным тоном. -- Но почему же? Почему? -- Так. Машинка. Никанор забегал по комнате. -- Почему же она зеленая? -- воскликнул он, ломая руки. -- Потому что покрасили. -- А почему висит? -- Потому что повесили. -- А... это самое... в гостиной... Почему в гостиной? -- Чтоб труднее было отгадать. Никанор в изнеможении опустился на стул. Его внутренний мир был разгромлен. Жизнь потеряла смысл. Усы Никанора опустились. Оловяшки потускнели. -- Что такое два конца, два кольца, а посредине гвоздик? -- спросил я в упор, скрежеща зубами. -- Ну, говори?.. -- Н-н-ножницы! -- простонал Никанор. -- Эх ты, дурак! -- сказал я с сожалением. -- Не знаешь таких пустяков. Это не ножницы, а пожарная каланча. Не спрашивай меня, Никанор, причину столь странного утверждения. Тебе ее все равно не понять. Ты глуп. Ты глуп даже с точки зрения трамвайного сообщения, не говоря уже о таких необычных для тебя точках, как точка зрения театрального представления или приятного времяпрепровождения. Мозг у тебя, Никанор, отсутствует совершенно. У тебя нет мозга, даже фабрики Чужаго. И я с уверенностью могу сказать, что твой бедный папа был стекольщиком, потому что такой прозрачной башки, как у тебя, я не видел еще ни разу в жизни. Но ты, друг Никаноша, не печалься. Пройдет каких-нибудь сорок лет, и ты привыкнешь. Кстати, известно ли тебе, что такое "Пв", "Икчм" и "Иятрп"?.. Не известно? Ага!.. А это значит: Пошел вон! Иди к чертовой матери! Иначе я тебе ребра переломаю!!! Больше я Никанора не встречал. И очень рад. Потому что, потому что... я за себя не ручаюсь!.. 1927

О Спиваке.

За него можно только порадоваться. Все там будем, он умер так, как хотел умереть - "за Родину". Ну а что он имхо дурак - это моё имхо :-)
Френд в ФБ дал ссылку на ютьюб



Обалдел. Великолепное исполнение - м б не хуже Шаляпина.
Мир лишился действительно замечательного певца :-(

Винокуров +

Что ж,
дни мои размеренно просты, -
вот и пришло моё довольство малым!..
Но молодость моя
из темноты
клубится отравляющим кошмаром.
Преодолённой юности угар
в душе моей
опять посеял смуту,
меня сейчас не в шутку напугал,
из прошлого возникнув
на минуту.
Исчезни же,
явленье прошлых дней!..
Я не желаю
вспоминать о давнем.
о погребённой юности,
о ней,
придавленной давно
тяжёлым
камнем

1982

Tina Russian В каком же из миров...



Вроде нахожусь среди людей, их не так много, но все они чужие, случайные...
И среди них есть один человек, бедно одетый, очень скромный, и я
ему вроде чем-то помогла или просто по-доброму отнеслась к нему
( а он или нищий или какой-то бедный, неустроенный в жизни человек )...
И я вижу его, устремилась к нему, сказала что-то участливое... И вдруг он исчез...
А вместо него словно солнечные зайчики забегали ( день солнечный
стоял, а мы как будто в тени были ). И я в изумлении оглядываюсь
по сторонам, недоумевая, куда он мог исчезнуть... И вижу - солнечные
зайчики эти, огонёчки эти, как будто манят меня, зовут за собой...
И я устремилась за ними, и мы летим очень быстро по-над землёй, только
мелькают какие-то серые дома, и скорость наращивается... И вдруг
как будто кончается тень ( а ведь был солнечный день!), и мы ещё стремительней
взмываем вверх в ослепительный Свет, и летим к огромным великолепным зданиям...
И одновременно с этим Светом и началом полёта вверх грянула прекрасная
торжественная музыка, сходная с органной, но намного богаче, красивей
и полней. И душу мою заполнила такая благодать Божия, такая любовь
огромная ко всему вокруг... И пришло моментальное осмысление
всего того, что произошло со мной... Сон как явь... Когда я
проснулась,
то ещё слышала в ушах затихающие звуки этой мощной органной музыки...

P.S. Позже я написала песню об этом сне " В каком же из миров..."

В каком же из миров мы встретились с Тобой?!!
Ты был и сир и сер в обличии убогом,
И я помыслить даже не могла,
Что пред собою вижу Бога!...

Слепая, зрячей мнила я себя,
Я снизошла к Тебе своим участьем,
Вглядеться в Лик Твой и в Твои Глаза
Теперь сочла б великим счастьем.

Внезапно и бесследно Ты исчез,
Томясь неведеньем, искала Тебя взглядом,
Но только зайчик солнечный играл
На месте том, где мы стояли рядом.

И, осознав, что это тоже Ты -
Пятном из солнечного света,
Оазисом - средь выжженных пустынь,
Среди зимы - цветущим летом,

И, всё отринув и мирское всё забыв,
Рванула за Тобой, сияющим, бесплотным,
На бреющем полёте, над землёй,
Душой одной - без плоти.

Земные свет и тень сливались в полумрак:
Блажен, кто отличает Свет от Тени...
Я вырвалась из плена этой тьмы
И взмыла вверх на грани пробужденья...

И грянул средь небес торжественный орган,
Как глас невидимой, но мощной рати...
Я растворилась в неземной Любви,
В непостижимой Благодати...