January 25th, 2019

Теория невероятности 1.Эрнст Ю́нгер

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AE%D0%BD%D0%B3%D0%B5%D1%80,_%D0%AD%D1%80%D0%BD%D1%81%D1%82

"В августе 1914 года досрочно сдает экзамены, поступает в Гейдельбергский университет и записывается в 73-й ганноверский полк. С декабря 1914 года участвует в боевых действиях в качестве рядового солдата, после прохождения офицерских курсов командует взводом, потом ротой. Участвовал в сражениях при Сомме, Лангемарке, Битве при Камбре, в наступлении весной 1918 г.

Впервые был ранен в бою под Жилльмоном. Всего за годы первой мировой Юнгер был ранен 14 раз. Из них трижды получая двойное ранение, в том числе сквозное пулевое ранение головы (лоб-затылок), сквозное пулевое ранение левой стороны грудины, сквозное ранение правой стороны грудины, отрыв фаланги мизинца левой руки, отрыв фаланги указательного пальца левой руки (результат воздействия английских гранат). «Когда скучаешь лежа, ищешь всякие способы развеяться; так, однажды я проводил время, подсчитывая свои ранения. Я установил, что, не считая таких мелочей, как рикошеты и царапины, на меня пришлось в целом четырнадцать попаданий, а именно: пять винтовочных выстрелов, два снарядных осколка, четыре ручных гранаты, одна шрапнельная пуля и два пулевых осколка, входные и выходные отверстия от которых оставили на мне двадцать шрамов.

В этой войне, где под обстрелом были скорей пространства, чем отдельные люди, я все же удостоился того, что одиннадцать из этих выстрелов предназначались лично мне. И потому я по праву прикрепил к себе на грудь знак за ранение в золоте, присужденный мне в эти дни». Вернувшись на фронт в ноябре, назначается в дивизионную разведку и получает ранение под Сен-Пьер-Ваастом.

В январе 1917 года награждён Железным крестом.
...............

В августе 1918 года полк предпринимает наступление вблизи Камбре. Несмотря на окружение, Юнгер, имея сквозное ранение в грудь, спасает свою роту от окружения. За проявленное мужество и самоотверженность перед лицом врага, будучи командиром единственного подразделения, которое смогло избежать пленения, Юнгер, в сентябре 1918 года, был удостоен ордена «Pour le Mérite» — высшей военной награды Кайзеровской Германии.

..............................................


С приходом Гитлера к власти Юнгер начинает отдаляться от НСДАП, отвергая предложения о месте в избирательном списке НСДАП и оскорбительно отзываясь о Геббельсе[источник не указан 1082 дня], впрочем, сохраняя свои взгляды. Противодействие попыткам национал-социалистов заявить свои права на получившего к тому времени известность автора книг о войне выразилось и в отказе Юнгера в 1933 году от места в подвергнутой чистке Поэтической академии (Dichterakademie) и, как следствие, обыском гестапо в его доме[источник не указан 1082 дня]. Несмотря на свободомыслие Юнгера, он остаётся неприкосновенным, поскольку Гитлер испытывает к нему пиетет, как к герою Первой мировой войны
.........................

Он был знаком со многими участниками заговора Штауффенберга, и только личная протекция Гитлера спасла его от их участи, но из армии он всё же был уволен
..........................................
1970 год — «Сближение: Наркотики и Опьянение» (Annäherungen. Drogen und Rausch) — автобиографический очерк, суммирующий размышления по поводу его различных опытов с наркотиками, от пивных вечеринок перед Первой мировой до путешествий в мир ЛСД вместе с Альбертом Хофманом.
...................................
Столетний юбилей Юнгера был отпразднован в 1995 году с большой помпой. Он договорился о помещении своих бумаг в Архив германской литературы в Марбахе-на-Некаре"

Умер в 103 года в своей постели :-)
promo niktoinikak декабрь 8, 2016 21:29 1
Buy for 10 tokens

Теория невероятности 2. Заболоцкая, Мария Степановна

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%B1%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D1%86%D0%BA%D0%B0%D1%8F,_%D0%9C%D0%B0%D1%80%D0%B8%D1%8F_%D0%A1%D1%82%D0%B5%D0%BF%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0

"Мать изнуряла себя работой прачки, тяжело болела (туберкулез), ей трудно давалась жизнь. В возрасте 12 лет Мария совершила попытку суицида, отравившись ядом (сулема), который тайно крала у знакомой матери женщины-врача, поскольку решила, что если она отравится, то матери одной будет легче прожить. К счастью, отравление вовремя обнаружили и спасли Марию в больнице.

......................................

М. Волошин писал в письме М. В. Сабашниковой: «Добра и вспыльчива. Очень хорошая хозяйка, если не считать того, что сможет все запасы и припасы подарить первому встречному. Способна на улице ввязываться в драку с мальчишками и выступать против разъяренных казаков и солдат единолично. Ей перерубали кости, судили в Народных трибуналах…». В письме В. Эфрон 24 мая 1923 года он добавляет: «Юродивая. Иступленная. Самозабвенная. Всегда пламенно протестующая… Берется за все непосильное и не отступает, несмотря на слабость и нервность. Совершенно не умеет угадывать шутки и иронии. Раздает и деньги, и вещи, и себя на все стороны…»

..........................................................

Вместе с домом и архивом Мария Степановна пережила немецкую оккупацию Коктебеля (3.11.1941—13.04.1944), сумев сохранить от разграбления и уничтожения наследие М. А. Волошина. Рискуя жизнью, отстаивала «каждую доску и тряпку — ни в чем не уступала». Дом стоял один на берегу, обшарпанный, без стекол, расшатанный, с текущей крышей, с потрескавшимися стенами. Он подпрыгивал в буквальном смысле слова от выстрелов из пушек всех калибров, от разрывов снарядов, мин, бомб, почти 2,5 года и выстоял.

15 февраля 1944 в Симферопольской больнице перенесла операцию иссечения опухоли (возможно, раковой[5]) желудка и пищевода.

В 1945 году утверждена в должности хранителя музея (но в 1950 году эта должность была ликвидирована).

...................................

15 декабря 1976 года потеряла сознание, врач констатировал отёк мозга. Скончалась, не приходя в сознание, 17 декабря 1976 года"

А было ей тогда, ни много ни мало - 89 лет. Человек, который вроде по свойствам характера и времени не должна была дожить и до 35.

Теория невероятности 3. Всеволод Блаватский

https://lucas-v-leyden.livejournal.com/278005.html

" «Одним из самых светлых, прекрасных эпизодов моей жизни было знакомство с Всеволодом Блаватским, одним из сотрудников колонии. Это был неповторимый, единственный в своем роде человек, ему было тогда 24 года.
Рожденный в интеллигентной семье в Керчи, он в годы империалистической войны потерял связь с родными. Судя по тому, что он бережно хранил семейные фотографии и благоговейно показывал их друзьям, он любил родителей, братьев и сестер, но почему-то им никогда не писал, так что они, по-видимому, считали его пропавшим без вести на войне.
Внешне Всеволод был чрезвычайно привлекателен. Среднего роста, прекрасно сложенный, с красивым, правильным лицом, окаймленным небольшой рыжеватой бородкой, с изящными аристократическими руками, его лучистые глаза умно и ласково смотрели сквозь стекла очков в металлической оправе. Духовный облик Всеволода определялся двумя сторонами его сущности.
От природы это был человек глубочайшей нежности, доброты и душевной тонкости. Присущие ему застенчивость и духовное целомудрие заставляли его стыдливо скрывать эти свойства, чаще всего за маской шутливого юмора. Другим определяющим качеством облика Всеволода был выработанный им собственный взгляд на жизнь — особая философия, которой он неукоснительно следовал в своем поведении и укладе существования. Не будучи толстовцем или приверженцем определенного нравственного учения, Всеволод положил в основу своей жизни отрицание какой-либо собственности, причем не только материальной, но и духовной, — как элемента, связывающего внутреннюю свободу человека. (Вероятно, это и было причиной его отказа от семейных связей.)
Сам он не имел никакого имущества, даже смены одежды. Часто ходил одетым почти в лохмотья, на штанах его были дыры, которые он называл «вентиляция». В колонии он был незаменимым человеком. Естественно и просто он взял на себя самую трудную, грязную и тяжелую работу, постоянно заботясь о том, чтобы освободить от нее кого-либо из старших мальчиков и переложить ее на собственные плечи. Относился он к ребятам с величайшей нежностью и заботой, которую умел проявлять как-то незаметно и всегда вовремя, так что она воспринималась как нечто само собой разумеющееся и не требующее благодарности»4.
«Но самое ценное наше приобретение был Всеволод Блаватский, юноша лет 25-ти. Он работал километрах в 20-ти в толстовской коммуне на станции Перловская. Когда они отсеялись и у них напряжение спало, он на месяц приехал к нам, прослышав, что у нас тяжёлое положение с рабочей силой. У него был принцип: всегда находиться там, где он был всего нужнее, там, где работа была труднее. Он родился в Керчи, происходил из интеллигентной семьи учёных, о чём свидетельствовали его тонкие пальцы и нежная кожа. Он имел неоконченное высшее образование, помешала война 1914 года. Но он сознательно «опрощался»: оброс вихрами и бородой, ходил оборванный и в лаптях, играл под серого мужичка. Впрочем, не играл — эти лапти и борода стали уже его второй натурой. Никаких лишних вещей он не терпел.
На работе он был незаменим и неутомим, брался всегда за самую трудную и грязную работу. Если что-нибудь не ладилось — отчаянно, хотя и добродушно ругался, если всё шло хорошо, во всё горло орал свои две любимые песни:
«Крамбамбули, отцов наследье»5 и
«О Италья, о Италья, о Италья!
Гарибальди, Гарибальди, Гарибальди!
Макарони, макарони, макарони!
Аль Триесте, аль Триесте, аль Триесте!»
Последнюю (он уверял, что это итальянский национальный гимн) он выучил у итальянцев, с которыми вместе сидел в австрийском плену в первую мировую войну.
Всеволод был очень добрым и чутким человеком, внимательным к чужой беде или слабости. Но он стыдился своей доброты и скрывал её под напускной суровостью и грубостью. В чём он был до конца искренен, так это в неряшливости. Мы все были неряхами, но он превосходил нас всех. Поселившись в проходной комнате, где он спал на верстаке (от лучшего помещения он отказался), он мгновенно превращал всё вокруг себя в помойку. Между тем, двери из неё шли в кухню, столовую и библиотеку, через неё целый день сновал народ, проходили гости. Мама не выносила хаоса и, испытав все средства увещевания, взялась сама прибирать каждый день его комнату. Он злился:
— Ах, чёрт возьми, крамбамбули, бросил вчера шапку на пол, а лапти на одеяло, а сегодня Лидия Марьяновна куда-то их засунула! Пропади они пропадом с этим порядком! Так работать невозможно! Уеду снова в Перловку!
Он действительно ненадолго уезжал, но ему так понравилась наша колония и так не понравилось в Перловке после житья у нас, что он вскоре же вернулся и уже насовсем»"

..............................................................................

Терпеть не могу этих замочков (запирая при мне висячий замок на чулане с провизией).
У меня их много, штанов, три пары. Не люблю иметь больше одного платья. Нет лучше, как старые штаны; уживешься с ними и станут как родные; а новые – как-то неловко, не по себе, стесняют.
Люблю сказки читать, особенно в русском стиле.
Я почему работу люблю? Потому что я в работу весь ухожу и не думаю. Вот, когда сено убираешь, ничего больше нет, видишь только работу. Этой осенью захотелось мне уединения; я себе взял кирпич возить, пожалуй тысячи полторы перевез. Сначала очень тяжело было: лошадь себе идет сама, делать нечего. А потом я нашел себе дело. Заморозки уже были и колеса скрипели – мазь подмерзла; так я себе под этот скрип – тоже мотив подобрал. Очень интересно выходило. И когда со станции с продуктами еду, я тоже ничего не думаю; смотрю на лошадь, оглядываюсь на мешки, не свалилось ли что.
Нет лучше как работать на земле. Самая, самая лучшая работа (очень убежденно).
Я человека узнаю, когда попилю с ним. Может чрез пилу передается.
(Вы музыку любите?) – Очень люблю, только легкую. А то эти все переходы, этого я не понимаю.
Хорошо ездить без билета. (Что же хорошего? На каждой станции снимут.) – Вот это и хорошо (улыбается). Снимут и в тюрьму посадят. Я вот (и пошел рассказ, как посадили его, сидел с ворами и спекулянтами, и какие там были отличнейшие люди. Вообще часто говорит о тех, с кем ему случалось прежде жить или встречаться: отличнейший человек! – с убеждением).
Я документ (паспорт) почему уничтожил? Не почему, а только неприятно таскать. (Но ведь фотографии и старые письма вы храните же?) – Так это мое, а документ – не мой, на что он мне? Я от воинской повинности освобожден по религиозным убеждениям, на суде. У меня может быть и есть убеждение, что хорошо, так я его выразить не могу. А другой разве может рассказать, что во мне есть. Так за меня кто-то говорил, чего я может вовсе не думаю, меня и освободили.
Знаете, когда у меня дурное настроение, – нет лучше для меня, как сильный ветер, – против ветра идти. Вот как хорошо! Успокоишься и честь честью человеком сделаешься. Когда я в Орле жил, со мною это часто случалось, а ветра нет, так я на переднюю площадку трамвая стану. Проедусь, и успокоюсь.
«Тараса Бульбу» читал раз 30, и могу читать без конца. (А М. Души?) – Мертвые Души мне не нравятся. Не люблю рассуждений (т.е. умысла). А нет для меня лучше, как книги по сельскому хозяйству. Не те, чтобы вообще узнавать, а только то, что можно здесь применять (т.е. в колонии).
(Вообще не переносит ничего, что не нужно сейчас, – так и знаний, которые не нужны сейчас. Сапог нет? – теперь и не надо, лето. «А как же вы будете осенью?» – Бог даст. Если еще теперь думать о том, что надо будет осенью, то и жить не стоит. – Оттого же не любит иметь 2-ую пару штанов.)
(В большой синий платок завернута пачка бумаг: фотографии родителей, брата и сестры, и друзей из плена, – «отличнейший человек»). Мне что нужно? Вот узелок в синем платке, – это мне очень дорого; и еще очки, – без них я половина человека.
(По поводу кражи у соседей). Противно, когда крадут, знаете. Никогда больше не буду красть (крал на огородах в Австрии, когда жил там пленным, было очень голодно). (Соседи просили помочь им обыскать лес, так как воры к утру не могли далеко уехать, а укрыться им больше негде было как в лесу; он решительно сказал, что не надо помогать:) – Очень нехорошо, когда человека травят.
(Один из мальчиков с негодованием сказал мне:) Ну, что Вс.! Он только скажет: я думаю так, – и никогда не объясняет, почему.
Работа такая вещь, я вам скажу! Иной раз ругнешь ее, а потом пожалеешь, что ругнул. Я вот сегодня приехал из Пушкина (где он 6 часов томился, без дела и голодный ожидая, пока выдадут провизию) – так, кажется, всех бы разорвал. Потом прибежали, что туча идет, чтобы запрягаю Рыжего7, сено везти. Не хотелось идти запрягать, однако пошел, запряг и поехал. А потом, как поработал (сгребали и накладывали на воз спешно, веселой гурьбой, под солнечными лучами из-под черно-синей надвигавшейся тучи, и дважды увозили в сарай: чудная была картина, а туча потом так и прошла без дождя), - так точно рукой сняло.
Не люблю военщины, ух, не люблю! (Почему? – убийство?) – Убийство, это еще ничего. Главное – мучения. Вы когда-нибудь были в операционной?
(Его поговорки: когда надо во всю мочь поработать, не жалея себя, – это «подыхать за Советскую власть». Лапти он прозвал астролябией, и так и пошло это название: потому что ими, как астролябией, меряют землю, только что астролябия меряет землю стоя на месте, а лапти – ходя.)
(«Он все делает по убеждению или по составленной себе идее. В этом отношении он – полная противоположность вам».) Да. Я сначала сделаю, а потом подумаю: гм! что же это я натворил?
(Нежно заботлив до крайности.) Вася8, ты как вернешься из ночного, выдой, голубчик, корову, чтобы не будить Берту9, пусть поспит. Выдой и ложись спать. (Так на каждом шагу, каждого обдумает. Кто-нибудь назначен на завтра на нужную работу, а вечером говорит: В., я совсем забыл, мне бы надо завтра съездить в Москву, – и приведет пустячный повод. В. одобрительно: Ну, что же, валяй, брат! Конечно, валяй! Я за тебя сделаю. Эй (к ночному)! разбуди меня в 5, слышишь? непременно разбуди! (обращаясь к беглецу:) до чая и сделаю.
(«А вы бы стали есть мясо, если бы умирали с голоду?» – Подумав по обыкновению:) – Пожалуй не стал бы. – (Почему?) – Не люблю военщины, ух как не люблю. – (Какая же тут связь?) – Я не могу отдать себе отчета, но только глубоко чувствую, что между этими двумя вещами – тесная связь. Если бы не было мясоедения, война бы исчезла.
Не люблю, когда сержусь, ух как не люблю. Очень нехорошо, что не могу сдержаться. Еще слава Богу, что смешно выходит. – (И правда, когда рассердится, то или ребята смеются, или вдруг сделается тишина и пауза, после которой он, овладев собою, продолжает, но без улыбки, говорить по делу.)
(Страстно любит полевую работу и не любит огородной, потому что копанье, а также работы по дому. Но без ропота делает множество скучных работ, воду возит, чистит сортир, постоянно ездит в Пушкино за провизией, таскает мешки и ящики, и пр. А зимою даже дежурит по дому, причем делает это так: сам встанет рано, плиту затопит, наставит самовар и стол приготовит, хлеб нарежет, т.е. сделает всю работу дежурных ребят, – чтобы их не будить.)
(Чрезвычайно изящен весь, особенно лицом, маленькие красивые руки, ходит в рваной рубахе и штанах с многочисленными заплатами, без шапки и босой. А рубаха всегда чиста. Поливает огород «золотом», я ему говорю – вы бы фартук надели. – Не надо, говорит. Я когда работаю, на мне пятнышка не бывает. – И точно).
Моя мать очень верующая, отец тоже. И я в детстве верил, – и в церковь, и говеть, все как следует. А потом, лет в 16, утратил веру. Теперь мне жаль; очень приятно верить. Хочется иногда поделиться с кем-нибудь, а с человеком я не умею: не могу выразить словами. (Вы и теперь религиозный человек.) – Не знаю. Я и теперь молюсь, только какая это молитва? Я не прошу чего-нибудь, – только восхваляю и славословлю. Иной раз на работе так вдруг станет хорошо, – посмотрю кругом, и так я рад всему и благодарен, все бы обнял. Это бывает большое счастье. Теперь для меня православие – одна нелепость. Вот я добровольцем пошел на войну, а меня заставили 3 раза присягать, 3 раза! Значит любил же что-нибудь, а тут присяга! За отечество, за веру, и знамени. Когда знамени присягал, то был взволнован. Правда, торжественно, очень красиво! Приложишься к Евангелию и кресту, потом подходишь к знамени, и вас осеняют им. А как я Николая ждал! Он должен был приехать к нам. Он был для меня почти как Бог.
(Еще по поводу О.10, который все делает по заранее составленной идее) А по моему человек должен жить, как живется. Хочется красть – кради. (И помолчав, задумчиво) А может быть это нехорошо.
(Расскажите, как вы попали в плен.)
Мы были в резерве; тут получили приказание подойти к своей части. Дали нам цинки, коробки с патронами, около пуда веса. Пошли мы, потом остановились отдохнуть. Я оперся ранцем о дерево и стою. Слышу, кто-то стонет; смотрю, – неподалеку в ямке лежит солдат раненый. Подошел я к нему: немолодой уже, лет 27, ранен в плечо разрывной пулей, – входное отверстие маленькое, а выходное – вот какое (большое). Подошли и другие, посмотрели, говорят – жить не будет. Спрашиваем, как ты тут остался? Он говорит: санитары оставили, говорят – все равно умрешь, мы лучше тех вынесем, кто без руки или ноги, от них больше толку будет. И оставили, не перевязав. Спрашиваю: есть у тебя бинт? Нет, говорит, санитары взяли. – А у нас бинты вот тут зашиты были (в левой штанине с внутренней стороны). Я достал свой бинт, хочу перевязать его, а на нем шинель и остальная одежа. У меня были при себе маленькие ножницы, ногти резать. Принялся я этими ножницами разрезать на нем шинель, а шинель толстая. Пилю, пилю, – долго пилил. Тут прибегает взводный, говорит – идите. Собрались идти, а я сижу на корточках, пилю ножничками. Солдаты говорят мне: что ж ты? надо идти. – Не пойду, говорю, ну их в болото! Взводный набросился на меня, а я свое – не пойду. Как не пойдешь? я ротному доложу! – Да хоть батальонному. – А я был исправный солдат, беспрекословно всякое приказание исполнял. Как в разведку, я всегда вызывался; вернусь с разведки, надо донесения передать под огнем, я вызываюсь. Так что удивились. – Да я, говорит, тебя застрелю. – Стреляй, сделай одолжение. Зло меня взяло. Поругался взводный, и ушли, а я остался с раненым. Перевязал ему рану, снял с себя шинель и все теплое платье, укутал его, а сам остался в одной гимнастерке (это было 14 ноября 1914 г.) 11. Попросил он напиться, а у меня баклажка была; дал ему напиться раз, другой. Тут началась перестрелка, да сильно так; пули так и жужжат кругом. Лег я к нему в ямку, прижался для тепла, лежим. Он мне о себе рассказывал. Потом он опять попросил напиться. Я говорю – воды больше нет. Он говорит: принеси мне снегу. А снега возле не было. Я говорю: слышишь, как стреляют; потерпи немного. Лежим, потом он опять просит снега. Ну, я пополз, принес ему комок снега. Вижу, идет колонна; смотрю – австрийцы. Заметили нас, подошли. – Кто такие? Дззиг? – т.е. телефонист? – Нет, говорю. – Шпион? – Нет, говорю. – Hast du шаржи? – т.е. чины? – А я был в чинах, ефрейтор. – Что так много патронов? – Ну, говорят, ты Kriegsgefangener <военнопленный>, пошли! – Нет, говорю, и показываю на пальцах: Kamerad <товарищ> – один, да я – другой; zwei kommen, a eins nicht kommen <двое идут, один не идет>. Поговорили они между собою, взяли мою винтовку, ушли. После того прошла другая колонна, не заметили нас. Потом третья, и заметила. Окружили нас; это были мадьяры и поляки, а я по-польски говорю. Опять расспросили; говорят – брось его, все равно умрет. А я отказываюсь идти один, говорю – с товарищем пойду, сам понесу его. Тут мне один говорит: слушай, наши отступают, он тут погибнет, а ваши может подберут его. И раненый говорит: иди, правда, может наши подберут. Ну, простились, и я пошел. Только жаль было: вещевой мешок мой остался; там у меня были карточки (фотографии) родных и друзей и другие дорогие вещи. Я его ему под голову положил, и не хотелось вытаскивать, тревожить его. Повели меня. Я был неспокоен. У нас распространяли слухи, что пленным выкалывают глаза и отрезают нос. А они шли странно: человек пять – несколько шагов впереди меня, я сзади; не понимаю, зачем. Вдруг вижу, остановились и один вытаскивает из кармана вот этакую штуку; уже смеркалось; думаю: ну, капут, – револьвер. А он эту штуку сунул в рот концом, вынул спички и зажег: трубка! Я тогда еще не курил, не знал этой штуки.
(От плохой пищи заболел животом. Ушел в сарай с простыней и одеялом, день провалялся на соломе, читал «Антихриста» Мережковского и много спал; очень болел живот. Заставили его выпить карлсбадской соли. На другой день вернулся в дом исхудалый, вялый, делал худшую работу на кухне и жаловался на бессилие. К вечеру пришел в очень дурное настроение: что если больше совсем не гожусь для работы?) – Если сделаюсь инвалидом, не смогу больше сам оправдывать себя своей работой, – я жить не буду; лягу, и буду лежать, пока помру.
(Узнав, что в Московском уезде есть несколько колоний анархистов – ) Ах, поехал бы я к ним посмотреть. Я так людей не умею узнавать, по разговорам; а приехал бы, вошел бы к ним в работу, неделю проработал бы с ними и узнал бы их.
(Любимые присловья: Ну их в болото! – Когда рассердится, говорит: Черт возьми!)
(Нестяжательность удивительная. На позициях, когда подвозили обед, солдаты кидались гурьбой и разбирали свои порции, а он подходил после всех; в котле были либо подонки, либо вовсе ничего. Конвойные заметили это и стали отливать для него, – «так что подойду, котел пустой, а мне подносят полный котелок». В Вене их, пленных, встретили сердобольно: на вокзале публика подавала им хлеб. Солдаты жадно хватали, чуть не дрались между собою. Один немец подал ему хлеб, а другой пленный кинулся к протянутому хлебу. Вс. переломил хлеб и отдал тому половину. Немец посмотрел, ушел и принес ему вдвое большую булку. В плену был на работе одно время в Чехии, в лесу дрова пилили. Там приходила женщина в лес, за хворостом. Он заметил ее и стал нарубать ей сучьев и складывать аккуратно в кучку, так что она находила уже готовую вязанку; так изо дня в день. Она очевидно была тронута и скоро стала чинить ему платье; белье ему стирала. Рассказала она ему свою историю. Муж умер, осталась она с мальчиком, жилось очень трудно. Потом мальчик подрос, пошел на электро-монтерные курсы, кончил их, женился, и зажили втроем с достатком, так хорошо; мебель купили, занавески на окнах, очень были счастливы. Вдруг война, сына взяли и на войне он погиб; все пошло прахом. «Вот, как она мне эту историю рассказала, тут я возненавидел военщину. Я очень счастлив, что был на войне: узнал военщину»)."


Это примерно 1920-ый год. кажется очевидным, что конец 20-х начало 30-х такой человек не мог пережить в Союзе. Однако:

"13 февраля 1943 года в 225 армейский запасной стрелковый полк 54 армии Волховского фронта прибывает
Бловацкий [так!] Всеволод Константинович
Дата рождения: 1895
Место рождения: Крымская АССР, Маяк-Салынский р-н, г. Керчь
Дата и место призыва: 07.12.1942 Частинский РВК, Молотовская обл., Частинский р-н

17 или 18 февраля (тут записи тоже двоятся) его направляют в 133 отдельный дорожно-строительный батальон."

Из песен Последней Войны

Словно череп оскалом,
солнце нам посылает привет.
Брызнет кровью по скалам
чьей-то жизни последний рассвет,
Обагрятся отроги,
ветер в клочья истреплет туман...
В грязной ране дороги
копошится чужой караван.
Поздравляю, приятель -
ты опять дотянул до утра!
Что там врал настоятель
об извечной победе добра?
Ночь на западе прячет
ненасытную тушу свою...
День по-доброму начат,
раз достался не ты воронью!
Наклонись над прицелом,
убивай, но не помни обид,
Ибо вышедший целым
не товарищ тому, кто убит.
Тем, кто сгинул во мраке,
не поможет посмертный почет.
В самой яростной драке
вся надежда на трезвый расчет.
Здесь не место морали,
глупым чувствам, высоким словам.
Если вы проиграли,
здесь никто не заплачет по вам.
Бой идет не за славу,
а за шанс оттянуть приговор...
Откатившись в канаву,
не забудь передернуть затвор.
Не поможет витийство
там, где смерть собирает долги.
Мы - машины убийства,
точно так же, как наши враги.
И какое нам дело,
кем развязана эта война,
До какого предела
и зачем будет длиться она?
Мы не помним начала,
нам уже не увидеть конца,
Неизбежность финала
скрыта в каждом кусочке свинца.
Не воздвигнет ваятель
монумент на могилу твою -
Наши трупы, приятель,
станут просто обедом зверью...
Новый день начиная,
нам заря салютует пальбой.
Свищет пуля шальная,
ищет встречи, приятель, с тобой.
Ничего не исправить,
но на данном витке бытия
Тебя можно поздравить -
эта пуля опять не твоя.

1994
http://yun.complife.info/