September 9th, 2021

Лев Лосев

Что было стекл зеленоватых,
цыганских слез солоноватых,
шампанских брызг!
Похмельных утр в скуленьях сучьих —
в окне и в сердце в черных сучьях
стыл обелиск.
О юность! как твой опыт узок.
Уж не вернуть любвей и музык,
заезжен диск,
зеленый змий бумажным змеем
стал, да и мы уж не сумеем
напиться вдрызг
promo niktoinikak декабрь 8, 2016 21:29 1
Buy for 10 tokens

Прекрасный старый текст Дивова о людях Третьковки.

Оригинал увы исчез, но тест можно найти на многих сайтах. Я взял отсюда:
http://zavalinka.org/read.php?id=315863
Там ещё интересное обсуждение склоки насчёт Троицы, затеянной Патриархом.



Пишет The Beauty and the Beast (beauty_n_beast)
@ 2008-11-22 22:51:00

http://beauty-n-beast.livejournal.com/173728.html#cutid1



The Beast: Моя Третьяковка.
Звонит мой «источник» из Третьяковки.
- Слушай, а где можно почитать все это?
- То, что Нерсесян написал?
- Это я уже видел. То, что ты написал! Сегодня весь древнерусский отдел мучился, вычислял, какой именно реставратор тебя консультировал. Левона-то еще не уволили, а я уже прикидываю, к чему готовиться…
- Кстати, что он за человек, этот Левон?
- О…уительный специалист. Просто о…уительный.
- А чисто по-человечески?
- Да нормальный мужик.
Ну, дал ссылку. А сам задумался. Вот ведь странная история, ребята. У нас дикие проблемы с менеджментом в области культуры. У нас вообще проблемы с менеджментом, это национальное, но по части культуры просто беда.
Я Родионова, директора ГТГ, впервые встретил, когда он еще служил замом министра культуры РСФСР по строительству. Я тогда многих видал, работа была такая, один Сухорадо чего стоит, ну да о другом речь. Родионов, в общем, производил впечатление очень живого человека. Не чета, конечно, тогдашнему директору Королеву, тот был просто зверь и монстр в лучшем смысле слова, до сих пор его вспоминают в галерее.
Умер Королев, внезапно и невовремя, назначили Родионова, из самых лучших побуждений – надо было заканчивать реконструкцию главного здания ГТГ. Родионов в галерее прижился, полюбил ее. Начал даже барские замашки себе позволять. А вот как нажали с самого сверху – он и голову в плечи. И ведь огрызаться Родионов умеет, и дипломат изрядный, и с Патриархом договаривался сто раз, но сейчас, похоже, не его уровень.
Главная функциональная обязанность директора музея – умело использовать фонды. Они же ветшают, у них свои условия хранения и эксплуатации - и из этих фондов надо выжимать максимум, расходуя их по минимуму. И тут у тебя уникальную икону из рук рвут, не обращая внимания, что она на ладан дышит. А ты?.. Рад стараться?
Не понимаю. Если они Манеж подожгли, и ничего, это, что ли всем сигнал: будешь рыпаться, тебя в подворотне кирпичом по чану угандошат? Вот сомневаюсь.
Около семидесяти Родионову. Знаю таких. Семьдесят – третья молодость у мужика, и если силенок осталось, всплывает в памяти, что многого еще не понадкусывал. И класть на всех с прибором бодрые дедульки умеют. И за правду воевать, и высокому начальству козью морду - еще как умеют. С огоньком и юным задором.
Дедушка в поле гранату нашел,
С этой гранатой к райкому пошел.
Дернул чеку, и гранату – в окно.
Дедушка старый, ему все равно.
Главное, таких дедушек-отморозков всегда в ГТГ хватало. И отморозков, которые станут крутыми дедушками, тоже. Я с Королевым деловые переговоры вел, ну так получилось – он был абсолютно внятный и конкретный мужик. Художник-монументалист, чего там. Со своими закидонами, это как водится, вечно в гипсе ходил, то руку, то ногу сломает.

А первые замы директора Третьяковки в советское время это вообще была укатайка. Тогда делали так: директор – искусствовед или просто художник, а заместитель – отставной разведчик. И всегда этот зам-шпион оказывался любимцем галереи. Потому что умел правильно работать с людьми. Родители мои когда пришли в Третьяковку, мама - с междугородной телефонной станции, папа - из КБ Яковлева, где был слесарем-сборщиком, в галерее замом служил такой русский шпион Лебедев. Мама до сих пор его имя произносит с придыханием, что для нее не характерно, она железная леди. Лебедев умел решать любые вопросы на любом уровне.
А после Лебедева пришел на должность замдиректора галереи Шумский, диверсант в отставке. Ну, профессия такая у человека – диверсант. Родимое пятно на пол-лица и тросточка в руке.
- Молодой был, ходил с тростью, придуривался, - говорил Шумский, - а теперь вот всем весом на нее опираюсь, фигня какая.
Приключения на него так и сыпались. Шумский в такси не мог сесть, чтобы оно не врезалось. Постоянно то рука на перевязи, то физиономия в пластыре.
Они с отцом моим нажирались в зюзю и катались по Москве, гаишников пугали. Ну, Шумскому надо было иногда напомнить себе, что он диверсант. Я такое поведение осуждаю, а вообще было забавно. Папа водил бухой очень четко, но рожу пьяную в карман не спрячешь. Тормозит его гаишник, радостно потирая руки, а из машины вылезает Шумский и ксиву показывает. Ксива у него страшная была какая-то. И давай выяснять, чего гаишник неправильно честь отдал, и вообще у него форма одежды с нарушениями и стрижка не по уставу, да и хлебало в целом подозрительное, и надо бы разобраться, не работает ли он на японскую разведку, а то какого хрена он машину с самим Шумским остановил.
На дворе сидит корова,
Она семечки жует.
А японская разведка
Три часа за мной гонялась.
Жизнерадостные идиоты. Обожаю.
В этих людях был стержень наподобие резиновой дубинки, они гнулись, но не ломались.
Сейчас таких единицы. И они мешают. И их нет наверху, а те, что близко к верху, сидят на своих местах и выше не хотят. Что вы знаете о нашем министре культуры? Да вы фамилию его не помните. И я не помню. И это естественно. Окажись министром Пиотровский или Антонова, вы бы знали. Потому что яркие и сильные личности. Тоже с прибабахом, да и ладно. Но они у себя в музеях отлично живут, и фиг уйдут оттуда, а главное, их некем заменить. Вот Третьяковка. После внезапной кончины Королева и.о. директора была Иовлева, но это не ее работа, она для такого не создана. Кого поставить? Дивову? А у нее нет высшего образования. И у нее в ящике стола лежит вместо диплома здоровенный болт, который она умеет метко забивать вам в очко, а потом резко выдергивать. С Дивовой надо обращаться аккуратно, и глупые распоряжения отдавать ей нужно ласково, иначе она забьет болт, и станет очень больно, и ничего не будет сделано, а выгнать Дивову нереально, потому что заменить-то ее тоже некем!
И так во всех государственных музеях, ребята. Нет замены серьезным специалистам. Люди сидят на своих местах до смерти, до ручки, до точки. Ключевые фигуры не поддаются ротации ввиду отсутствия альтернатив. Тасуется только расходный материал вроде Ерофеева. Легко пришел – легко ушел. Сделал несколько скандальных выставок в Третьяковке – и отправился отвечать за козла. Кстати, если вы не знаете, Третьяковка всегда делала скандальные выставки. С момента основания. Это ее профиль. ГТГ - единственный из брэндовых национальных музеев России, который может себе такое позволить. Если в Большом Театре ставят балет про говно по либретто Сорокина, это страх и ужас – и общественность реагирует соответственно. Потому что Большой не должен этим заниматься по понятиям. Он хочет вести себя как нормальный театр, имеющий право временами хулиганить и ставить балеты про говно – а напрасно, у нас понятия другие.
Представьте, что Эрмитаж сделал выставку про пидоров. Шок, кошмар и профанация. Краш, килл энд дестрой.
Третьяковка может сделать выставку про пидоров. Хотя она – статусный национальный музей, знаменитый на всю планету. Но она правильный музей, и выпендриваться иногда - будет. Ей положено. Она в советское время могла не только устроить выставку Шагала, но и самого Шагала привезти. Папуля мой бережно хранил фото из «Пари-Матч», на котором Шагал в Третьяковке подписывает свою картину, которую отчего-то не подписал вовремя, а папа держит ему палитру. Палитру отец принес из реставрационных мастерских, маленького такого желтого домика на входе в галерею, перед которым на газоне вечно тусовались дворовые кошки, выкормыши легендарного еще при жизни реставратора Елены Дивовой.
Традиция прикармливать кошек сохранилась и после смерти Елены Николаевны, и когда поставили памятник Третьякову, на газоне перед ним любила валяться черно-белая Виолетта, красотка редкая, которую постоянно фотографировали иностранцы. Думали, наверное, что это символ или талисман галереи.
Ага. Талисман галереи – градусник! Третьяковка это огромный комбинат со множеством технических служб, одни названия которых никак не вяжутся со словом «музей». Градусы, проценты и люмены – повседневный лексикон сотрудников галереи. Территория. КПП. Режим. Пожарная безопасность, драть ее вперегреб. Третьяковку охраняет толпа милиционеров, у которых в дежурке уже в 80-е годы стояла «пирамида» с автоматами.
Третьяковка это международные связи. «Люфтганза» была спонсором галереи еще когда никто на Руси не знал слова «спонсор».
Первого русского спонсора привел в галерею я. Блин, ну и жизнь у меня была.
Мы с Иваном Ильичом
Работали на дизеле.
Он мудак и я мудак,
У нас дизель украли в процессе работы.
Третьяковка это пилы, молотки и шуруповерты. Погонные километры ткани. Тонны досок и килограммы шурупов. Двусторонний скотч. Ящики, ящики, ящики. Открывать-закрывать, распаковывать-упаковывать. Никто в мире не умел делать ящики так, как наш комбинат имени Вучетича. Простенько и надежненько. Советские ящики были полумягкие, они немного «гуляли», и если ящик падал, то поглощал удар. Зарубежные музеи не догадывались, что так можно. Им в голову не приходило. Они внутрь ящиков запихивали сложные и дорогие демпферы. А наши хитрованы просто не забивали гвозди до конца.
Третьяковка это выставочные дизайнеры, которые будут строить экспозицию, когда уйдет бригада, у которой нормированный рабочий день. Впрочем, если вернисаж завтра, бригада тоже не уйдет. Строить экспозицию это именно то, что я сказал – возводить конструкции и обтягивать их тканью. Выставочный дизайнер из Третьяковки может в одиночку такую плотницкую работу забацать - деревенские ошалеют, я свидетель.
Третьяковка это постоянный аврал, потому что вечно опаздывает транспорт и страшно тормозит таможня. «Таможня» это такое слово, которым в Третьяковке не ругаются лишь потому, что не могут произнести его без скрежета зубовного, а зубы жалко.
Третьяковка это всегда «надо было сделать вчера, но сегодня как-нибудь успеем». Потому что у выставок есть график, но вдруг позвонил Лужков, лучший друг всех физкультурников, и уговорил Родионова впихнуть поперек графика своего фаворита. Фаворит, может, и хороший художник, но моб твою ять, галерея-то не резиновая.
Третьяковка это вечное «переделаем в момент». Когда продумывали экспозицию спасенных картин из грозненского музея, нашли сильное решение: ты входишь, и первое, что видишь, это угольно-черный фон, на котором разорванная в лоскуты и местами простреленная картина. Реальная картина из грозненского музея. Родионов созвал на вернисаж чеченцев, а за компоновкой экспозиции как-то не проследил. Зашел за пару часов до начала – и выбежал с воплем ужаса.
Ну не знал он, что не любит мама чурок.
Переделали.
На вернисаже толкал речь такой Малик Сайдуллаев, остальные чеченцы, чинно сидящие в креслах, мирно рассуждали о том, как именно они его зарежут, когда время придет.
Третьяковка это художники. Они приходят туда выставляться. Люди, как правило, замечательные, хотя и с тараканами, куда ж без этого. Иногда больные люди – если хотите подцепить грипп, импортированный из Америки, сходите на выставку Шемякина. Думаете, Шемякин это такой прибабахнутый скульптор? Это роскошный театральный художник. Вернисаж открывался выступлением «Лицедеев» по мотивам работ Шемякина. Думаете, «Лицедеи» только смешат? Зал ревел в три ручья. У меня глаза были на мокром месте.
Церетели сильно врезал по Третьяковке, когда поставил своего Колумба на Москве-реке. Колумб – простите, Петр, - так стоит, что глядит в окно одного из залов экспозиции на Крымском валу. Зал «парадного» советского периода, там «Два вождя после дождя» и все такое прочее. А в окно таращится эта рожа. Бабушки-смотрительницы поначалу чуть в обморок не падали. Потом ничего, привыкли. А вот посетители до сих пор иногда пугаются.
Третьяковка это фанатизм. Когда вскрылось воровство в Эрмитаже, сразу началась проверка всех фондов во всех музеях. В Третьяковке ничего не пропало. Там почти нет случайных людей. Там застревают на десятилетия.
Третьяковка это гадюшник. Это отвратительные интриги, наушничанье, стукачество и лизоблюдство. Как там умеют лицемерить – впору открывать на базе ГТГ курсы феодальной интриги и школу молодого карьериста.
Впрочем, сделать быструю карьеру в Третьяковке сложно. Местов нету, надо ждать, когда освободятся в силу естественной убыли. Наши музеи – геронтологические заповедники, там люди держатся за должность, пока могут ходить. Зарплаты позорные, специалисты блестящие, ветхие только, как и их единицы хранения.
Третьяковка это реставраторы, которые работают не за деньги, а за возможность иметь дело с уникальными артефактами.
Это искусствоведы, которые хрен знает, где добывают копеечку на пропитание.
Это частная охрана в залах, которая может вам такое рассказать о повадках посетителей, что волосы встанут дыбом. Охране тоже платят мало, но она постепенно адаптируется к галерее, подслушивает, что говорят экскурсоводы, и медленно, но верно надувается от осознания собственной значимости. Приведите в Третьяковку охранником неотесанную дубину, через полгода эта дубина готова будет вас порвать за нелестный отзыв о ее любимом полотне «Поле побоища Игоря Святославовича с половцами». И лекцию об истории полотна прочтет.
Иногда мне кажется, что выставочный дизайнер Гена Синёв ненавидит Третьяковку. Не знаю, Мила, что ты скажешь на это, ты должна лучше понимать, чего там у него на душе.
Иногда мне кажется, что невозможно работать в Третьяковке и не ненавидеть ее.
Временами я уверен, что служить в этой галерее – изощренная форма мазохизма.
Постоянная гонка, ежедневная ругань, вечная нужда варить кашу из топора и подпоясываться ломом. Километры, километры и еще раз километры залов, где найти человека без звонка по мобиле нереально, потому что он может быть прямо за стеной, но даже бегом вы встретитесь не скоро.
Тонны барахла, которое надо не просто ворочать, а осторожно ворочать. Ловко и с выдумкой. А потом оно – хрясь! – и случайно падает, потому что кто-то кашлянул. Хотя поставили вы его в строгом соответствии с авторским замыслом.
Часы и дни над схемой экспозиции, до красных глаз и закипания мозгов – ведь надо все развесить так, чтобы каждая картина по отдельности «играла», ни одна не забивала другую, и при этом выставка в целом была внятной, подчиненной единому замыслу.
А потом – двигать экспонаты. Да, бригада честно свое отработает, но все равно ты будешь двигать экспонаты, ведь обязательно что-то окажется не так. А некоторые экспонаты весят больше тонны. А есть и по нескольку тонн.
А потом вернисаж, на который не хочется идти, ибо задолбало.
Короткая передышка – и снова выставка.
И скандал какой-нибудь непременно.
По стене ползет корова,
Жрет обои не спеша.
И кому какое дело,
Куда брызги полетят.
У них, видите ли, в галерее Тейт не раскрывают ящики при такой температуре. А у нас кондишен гавкнулся, и его чинят, матерясь, и клянутся, что через час температура будет. Она будет, не проблема, не случалось еще такого, чтобы кондишен не починили, потому что если не починить, это конец всему, и проще сразу застрелиться. Можно, конечно, уволиться, но тогда ты не из Третьяковки. Если ты из Третьяковки, ты думаешь о двух вещах: как быстро починить кондишен и как покончить с собой, если не починишь. Мы сильные, мы русские, мы победим. Но Тейт ящики не откроет – только через час. А еще Тейту много люменов, не надо так ярко, приглушите свет.
И таможник крутит носом, там документы неправильно оформлены на какой-то груз.
И еще десять галерей стоят в очереди.
И тут мать не выдерживает и очень ласково ставит Тейт в такую позу, что у него выхода не остается - либо ящики открывать быстро, либо прямо сейчас убираться с ними в обнимку на хер в Лондон...
Я могу рассказывать это бесконечно. Представьте, сколько может наговорить сотрудник галереи.
Один парень, который служил в охране в Лаврушке, книгу об этом написал. Книга слабенькая, но искренняя. Она больше про то, как охрана водку пьет и сама с собой воюет, но отдельные моменты, связанные с экспозиционной деятельностью, поражают.
Оцените, как воздействует галерея на неокрепшие умы. Человек просто ошивался в ГТГ год – и то на роман пробило.
Так что простите меня за этот сумбурный пост.
Наболело.
Был момент, когда я мог и хотел устроиться в галерейскую пресс-службу. Как раз там командовал прожженный старый лис Олег Иванов, у которого я работал «офицером по особым поручениям» в газете «Советская Культура». Но согласитесь, довольно странно наниматься на службу с целью глумлений и издевательств над отдельными сотрудниками галереи. А я именно это задумал – кое-кому отравить жизнь самим фактом своего присутствия в ГТГ, кое-кому отравить жизнь предметно, используя нехитрый армейский опыт, а кому-то, возможно, и в рыло сунуть.
Маму-телефонистку в галерею привела за руку тётя.
Папе-слесарю составил протекцию его дядя из Эрмитажа.
В галерее они и познакомились.
И началась чума. Я родился и жил среди икон. К десяти годам навскидку различал десяток богоматерей, а если поднапрячься - и больше. Я сидел на коленях у Мариса Лиепы, а в детский сад за мной мог приехать легендарный "мерседес" Жени Дунаевского. Иногда мы месяцами ели одну картошку (ну ладно, ладно, с колбасой). Но над моей кроватью висела Казанская восемнадцатого века, а у родителей - прелестный Гау, до сих пор жалею, что продали. Однажды, зайдя ночью в дом, я едва не наступил на пакет из двух картин Кандинского. Без Третьяковки ничего подобного в моей жизни не было бы.
Сидит деда под горою,
Рубль двадцать потерял.
Шарил-шарил, не нашел.
Утром в армию забрали.
Третьяковка - монстр. Мой персональный Ктулху.
Пока что он спит.
Спасибо ему за это.