Лекция Юрия Марковича Шмидта “Судебная реформа: успехи и неудачи”
https://polit.ru/article/2004/06/04/sudreforma/
"я просто поделюсь своими впечатлениями, и даже не столько по теме “Судебная реформа: успехи и неудачи”, как было условно обозначено, а по теме “Состояние российского правосудия глазами непосредственного участника”, состояние российского правосудия сегодня. И естественно, поскольку я не просто в своей работе успел затронуть советский период, а большая часть моей жизни и моей работы адвокатом проходила в советский период, у меня есть преимущество, вероятно, уникальное в этой аудитории: я могу сравнивать не только по каким-то формальным показателям (по законодательному массиву или в историческом аспекте, как мы изучаем историю средних веков), я могу передать живые ощущения и разницу между судебной системой и вообще всей правоохранительной системой Советского Союза и системой современной России."
"Что, я считаю, явилось главным достижением в правоохранительной сфере в новой России? Это декларирование судебной власти как самостоятельной и независимой и введение целого ряда принципов судопроизводства, которые советскому процессу были совершенно незнакомы.
Начнем с того, что место судов в государственной системе России коренным образом изменилось. Как это было в Советском Союзе? Местоположение органа власти и личности определялось местом в партийной иерархии. У нас был такой принцип, осуществленный сверху донизу. Председатель Комитета государственной безопасности всегда, во всяком случае - во время моей сознательной жизни, был членом Политбюро ЦК КПСС. Это был самый значимый человек в правоохранительной системе – министр государственной безопасности, потом председатель Комитета государственной безопасности. Прокурор всегда – от Центрального комитета до районного уровня – был членом соответствующего партийного комитета – ЦК или райкома. Прокурор района входил в партийную элиту. Председатель суда всегда был членом Ревизионной комиссии. Председатель Верховного суда ССР был членом Ревизионной комиссии Центрального комитета партии, соответственно, председатель районного суда был членом Ревизионной комиссии на районном уровне. Эта схема удивительным образом иллюстрировала место судов в системе государственной власти России. Т.е. председатель КГБ и прокурор были выше по рангу, чем председатель суда. Естественно, руководство судами осуществлялось через партийные органы, и эта иерархическая система определялось уже одним этим, даже при декларировании независимости судов и судебной власти.
Кроме того, существовала система регулярной выборности судей. Судьи высокого ранга избирались советами на определенный срок. Судьи районные – народные судьи, как они назывались тогда – избирались на пятилетний срок всеобщим голосованием. Но всем понятно, что они избирались из одного кандидата, как и все остальные представители номинально выборных органов в стране. Есть такой своеобразный парадокс: поработали мы с выбираемыми судьями – и мы в полной мере узнали, как функционирует система государственного принуждения. Судью, который проштрафился и вызвал недовольство начальства за предыдущий срок, даже не нужно выгонять с работы – его просто не рекомендуют на следующие выборы, т.к. все списки на выборы составлялись в партийных комитетах и там же утверждались. Это был всенародно избранный кандидат, потому что процент людей, приходивших на выборы, всегда стремился к сотне, и количество проголосовавших за кандидатов блока коммунистов и беспартийных – а они и на судебный выборах тоже существовали – тоже всегда зашкаливал за 90%. Это были заранее заданные цифры, впрочем, вероятно, народ так и голосовал, потому что жизнь была совершенно другая. На избирательный участок в большом городе можно было не прийти и больше, чем один раз, а вот в местечках и в маленьких районах – это я знаю точно –всех людей брали на учет, и четко отмечалось, кто пришел, кто не пришел, и так далее.
Так вот, суд – и это провозглашалось в официальных документах – был официальным проводником политики партии в сфере применения законодательства. И то, что ближе мне, – в сфере применения уголовного законодательства. И поэтому когда говорили об управляемости судов в советское время, здесь не нужно было даже разбираться в механизмах влияния партийной власти на судебную систему. Это было кристально и прозрачно ясно. Я могу сформулировать такую максиму: в советское время у судьи вообще не было выбора, кроме как “судейское кресло или совесть”. Совместить это было практически невозможно, потому что одним из самых страшных явлений в той жизни были периодически проводимые кампании. Начиналась кампания, скажем, по борьбе с взяточничеством. Значит, земля должна гореть под ногами взяточников. Все газеты пестрят призывами, коллективы передовых рабочих и передовых колхозников обсуждают, какое правильное постановление приняли партия и правительство. И в этот период времени по делам о взяточничестве в суды вообще ходить было бесполезно. Т.е. рассчитывать на более или менее объективное разбирательство, на более или менее справедливый приговор было нельзя, потому что под ногами взяточников земля должна гореть. Взяточничество было наказуемо не только в плане получения взятки, но и в плане дачи взятки – это две разные, но смежные статьи, одно не бывает без другого. И есть масса случаев, когда трудно оправдать взяткополучателя, но взяткодателя психологически понять можно. Я участвовал в процессах, когда людей прямо из зала суда, если они не были уже заключены под стражу, забирали и отправляли на большие стройки…
Потом, к счастью, кампания проходила, и, в общем, можно было более или менее объективно разбираться в судах по этой категории дел. Но только заканчивалась одна кампания, начиналась кампания по борьбе с хулиганами. И тут земля уже должна была гореть под ногами хулиганов. И по 206-й статье Уголовного кодекса в суд тоже можно было не ходить, потому что если были хоть малейшие основания, чтобы признать человека виновным именно в хулиганстве, то суровый приговор, обязательно связанный с лишением свободы, был практически гарантирован. И в эти периоды, когда судья хотел проявить какую-то независимость, когда его можно было по-человечески убедить в том, что нет необходимости применять такую суровую меру наказания, он разводил руками и давал понять, что если он проявит либерализм и собственное отношение к делу, то следующего дела он уже может не вести. Или, по крайней мере, на следующий срок он уже не будет работать.
Поэтому, когда на пике демократической волны был утвержден принцип несменяемости судей, это по большому счету определило, во всяком случае, создало предпосылки к независимости судебной системы. И это тоже своеобразный парадокс. Мои друзья-правозащитники помнят первый – а может быть, не первый - чрезвычайный съезд правозащитных организаций, какая-то секция, в которой я принимал участие, и резолюция, которую готовит… не буду говорить кто, очень уважаемые люди в Москве, да и не только в Москве, известные правозащитники, которых не упрекнешь ни в коей мере в пренебрежении к правам человека, готовят резолюцию. Одним из первых пунктов: ввести выборность судей на всех уровнях. Господи, Боже мой, подходишь к нему и говоришь: ты знаешь, что такое выборность судей? Ты знаешь, что такое несменяемость для человека, который занимает это кресло и не боится того, что завтра его, тем или иным путем, просто отстранят от этой должности? Я уже говорил, что в советской системе судопроизводства перед судьей стоял выбор: либо судейское кресло, либо совесть, и понятно, в пользу чего подавляющее большинство судей делали свой выбор. Сегодня я могу сказать так: несмотря на все реальные издержки судебной системы в России, судья, если хочет быть независимым, может быть независимым. Для этого нужно, конечно, не попасться на крючок, т.е. не дать себя спровоцировать или скомпрометировать чем-то, чтобы после этого не бояться компромата и огласки каких-то своих неблаговидных действий."
"В стране, где не уважают права человека, защитники прав человека тоже не в почете. И престиж моей профессии определялся тем, что, входя в зал судебного заседания, уборщица вежливо здоровалась с прокурором и говорила адвокатам: “А вы встаньте, выйдите отсюда, мне тут убирать надо!”… Уборщица, что она понимала, что она знала? Она понимала, она знала, она видела, как разговаривают с нами судьи, как разговаривают с нами даже секретари судебных заседаний. Это маленький пример, который, может быть, и можно было вытерпеть, но уборщица в данном случае у меня только в качестве примера. Наше место было, скажем так, далеко не почетным, и не в каждом приличном обществе сказать “Я адвокат” означало поставить какой-то знак качества. Скорее, наоборот. Но это, конечно, кто какое общество выбирал. Я всегда с вызовом говорил, что я адвокат, я своей профессией гордился, я пришел в эту корпорацию со студенческой скамьи, и даже страшно сказать, сколько лет я уже работаю, как говорят, таких сроков не бывает... Но я своей профессией и принадлежностью к ней гордился. Сегодня я своей профессии немножко стыжусь. Вернее, стыжусь, что адвокатами себя называет огромное количество людей, которые не имеют ни малейшего представления ни о благородных принципах этой профессии, ни о многом другом, и пришли не по призванию, и даже не по изгнанию, а, вероятно, по какой-то тяге к хлебному месту".
"сегодняшние законы в России совсем не плохи. Я бы даже сказал, что в близкой мне сфере уголовного судопроизводства они очень хороши и либеральны. Но работают эти законы только в руках хороших правоприменителей. А вот хороших правоприменителей у нас пока можно по пальцам пересчитать."
"Я, честно говоря, не ставил перед собой задачу сравнивать двух президентов. Я могу сказать, что наша жизнь до прихода к власти Владимира Владимировича Путина с установлением его вертикали и прочих провозглашенных принципов была значительно свободнее. И тенденция к ужесточению правоприменительной практики последнее время появилась. Что касается уголовно-процессуального кодекса – детища Дмитрия Козака, и еще целого ряда законов, то они сами по себе вполне либеральны и хороши. И когда после принятия УПК появилась гневная статья, кажется, в “Новых Известиях” со ссылкой на известных в правозащитном мире людей: “Новый УПК превращает наш процесс в полицейские репрессии” или что-то в этом духе, я был абсолютно возмущен этим, и готов с этим спорить.
Вообще сфера уголовного судопроизводства, уголовного процесса – это то, что мне очень близко, и я готов говорить детально, на любом уровне, в любой аудитории на эту тему. Мне не нравятся многие тенденции в нашей жизни, мне не нравится очень многое в правоприменительной практике. Объявление при входе, в котором указывается, что я защищаю Ходорковского – это действительно так. Я веду еще одно громкое дело в Москве и совершенно невероятное дело, которое невозможно было помыслить несколько лет назад. Это дело в защиту Юрия Самодурова – директора центра-музея Сахарова, которого обвиняют в разжигании религиозной и национальной розни. Это совершенно невероятное и немыслимое средневековое мракобесное дело. Так вот, в моих словах ничто не следует понимать как апологию нынешнего президента и тенденций, которые явно прослеживаются в том числе и в правоприменительной сфере."
"Повторяю, что сегодня судья, если хочет быть независимым, он может им быть. И может продержаться достаточно долго. И пройти свой путь на Голгофу не где-то там, в тиши кабинета будучи щелчком выкинут за дверь и вычеркнут из списка, а имея возможность публично защитить свое достоинство, человеческое и профессиональное. Я не видел проекта нового закона о средствах массовой информации, но мы прекрасно знаем, как идет постоянное наступление на прессу, практически без изменения законодательства. Но права прессы все сужаются и сужаются, как шагреневая кожа. Сужаются и ее реальные возможности. Хотя законодательная база остается прежней. А законодательная база в каких-то более знакомых мне сферах даже либерализуется. А практика ужесточается. Что тут поделаешь? Не знаю, я не обещал ответить на все вопросы,"
"Вы говорите, что суды у нас есть типа театра, из которого можно выйти – и вот там уже жизнь. И раньше, при советском режиме, это была имитация судебной системы. Вопрос в том, перестала ли она быть имитацией. Судя по вашим словам, нет. И может ли она в этом обществе перестать быть имитацией?
Шмидт. Я отвечу Вам значительно короче, чем Вы ставили вопрос. По-моему, может. Я не вижу никаких объективных предпосылок к тому, чтобы дать другой ответ. Может она стать независимой – законодательная база достаточно четкая. Почему когда прокуратура очередной раз выходит с представлением о продлении срока содержания Ходорковскому, когда есть достаточно хорошо сформулированный российский закон, есть хорошее постановление Верховного суда, разъясняющее, в каких случаях применять эту меру пресечения, когда есть международные нормы и практика европейского суда по правам человека – почему-то суд, тем не менее, штампует одно за другим эти решения в противоречии не только со здравым смыслом, с понятием общественной необходимости, но и в противоречии с законом. Почему-то так получается.
Но я не касался еще одного очень важного вопроса – в нашей жизни появился такой инструмент защиты прав человека, как европейский суд. Так что есть и другие возможности. Наша правовая база позволяет добиваться защиты прав человека в значительной степени больше, чем это происходит реально."
"В Советском Союзе были герои-одиночки, которые боролись за права человека, боролись за это с режимом – но их, во-первых, было мало, во-вторых, участь их была печальна. Когда-то, в советское время, возникло это знаменитое слово “сутяжник”. Не знаю, было ли это слово в России революции, мы, адвокаты, очень пугались таких людей – зашоренных борцов за какие-то права, которые будут мучить нас своими вопросами. По большому счету, сейчас я бы пропел оду сутяжникам, той бабушке, которая сумела добиться принятия Европейским судом дела по поводу чердака, на котором она развешивала белье (чердак продали и создали там мансарду индивидуального пользования). И за то, что она дошла до Европейского суда по этому вопросу, ей нужно просто в ножки поклониться, и чем больше будет таких людей, тем больше шансов на то, что в нашей жизни что-то изменится. Но это уже зависит от нас, потому что возможности сегодня все-таки есть."
"По большому счету, легче бороться против плохих законов, чем против плохой их реализации. Когда происходят какие-то вещи типа плохого законопроекта (сегодня была демонстрация пенсионеров в связи с предполагаемой отменой льгот и заменой их денежной компенсацией), люди объединяются, им понятно, против чего следует выступать. В этом случае, конечно, и борьба становится более системной, и лозунги понятны. А когда идет ползучая агрессия власти, причем идет незаметно, применительно к отдельным конкретным случаям без обобщения, лицемерно, то тут, конечно, значительно сложнее и объединить людей, и просто сформулировать лозунги."
"я просто поделюсь своими впечатлениями, и даже не столько по теме “Судебная реформа: успехи и неудачи”, как было условно обозначено, а по теме “Состояние российского правосудия глазами непосредственного участника”, состояние российского правосудия сегодня. И естественно, поскольку я не просто в своей работе успел затронуть советский период, а большая часть моей жизни и моей работы адвокатом проходила в советский период, у меня есть преимущество, вероятно, уникальное в этой аудитории: я могу сравнивать не только по каким-то формальным показателям (по законодательному массиву или в историческом аспекте, как мы изучаем историю средних веков), я могу передать живые ощущения и разницу между судебной системой и вообще всей правоохранительной системой Советского Союза и системой современной России."
"Что, я считаю, явилось главным достижением в правоохранительной сфере в новой России? Это декларирование судебной власти как самостоятельной и независимой и введение целого ряда принципов судопроизводства, которые советскому процессу были совершенно незнакомы.
Начнем с того, что место судов в государственной системе России коренным образом изменилось. Как это было в Советском Союзе? Местоположение органа власти и личности определялось местом в партийной иерархии. У нас был такой принцип, осуществленный сверху донизу. Председатель Комитета государственной безопасности всегда, во всяком случае - во время моей сознательной жизни, был членом Политбюро ЦК КПСС. Это был самый значимый человек в правоохранительной системе – министр государственной безопасности, потом председатель Комитета государственной безопасности. Прокурор всегда – от Центрального комитета до районного уровня – был членом соответствующего партийного комитета – ЦК или райкома. Прокурор района входил в партийную элиту. Председатель суда всегда был членом Ревизионной комиссии. Председатель Верховного суда ССР был членом Ревизионной комиссии Центрального комитета партии, соответственно, председатель районного суда был членом Ревизионной комиссии на районном уровне. Эта схема удивительным образом иллюстрировала место судов в системе государственной власти России. Т.е. председатель КГБ и прокурор были выше по рангу, чем председатель суда. Естественно, руководство судами осуществлялось через партийные органы, и эта иерархическая система определялось уже одним этим, даже при декларировании независимости судов и судебной власти.
Кроме того, существовала система регулярной выборности судей. Судьи высокого ранга избирались советами на определенный срок. Судьи районные – народные судьи, как они назывались тогда – избирались на пятилетний срок всеобщим голосованием. Но всем понятно, что они избирались из одного кандидата, как и все остальные представители номинально выборных органов в стране. Есть такой своеобразный парадокс: поработали мы с выбираемыми судьями – и мы в полной мере узнали, как функционирует система государственного принуждения. Судью, который проштрафился и вызвал недовольство начальства за предыдущий срок, даже не нужно выгонять с работы – его просто не рекомендуют на следующие выборы, т.к. все списки на выборы составлялись в партийных комитетах и там же утверждались. Это был всенародно избранный кандидат, потому что процент людей, приходивших на выборы, всегда стремился к сотне, и количество проголосовавших за кандидатов блока коммунистов и беспартийных – а они и на судебный выборах тоже существовали – тоже всегда зашкаливал за 90%. Это были заранее заданные цифры, впрочем, вероятно, народ так и голосовал, потому что жизнь была совершенно другая. На избирательный участок в большом городе можно было не прийти и больше, чем один раз, а вот в местечках и в маленьких районах – это я знаю точно –всех людей брали на учет, и четко отмечалось, кто пришел, кто не пришел, и так далее.
Так вот, суд – и это провозглашалось в официальных документах – был официальным проводником политики партии в сфере применения законодательства. И то, что ближе мне, – в сфере применения уголовного законодательства. И поэтому когда говорили об управляемости судов в советское время, здесь не нужно было даже разбираться в механизмах влияния партийной власти на судебную систему. Это было кристально и прозрачно ясно. Я могу сформулировать такую максиму: в советское время у судьи вообще не было выбора, кроме как “судейское кресло или совесть”. Совместить это было практически невозможно, потому что одним из самых страшных явлений в той жизни были периодически проводимые кампании. Начиналась кампания, скажем, по борьбе с взяточничеством. Значит, земля должна гореть под ногами взяточников. Все газеты пестрят призывами, коллективы передовых рабочих и передовых колхозников обсуждают, какое правильное постановление приняли партия и правительство. И в этот период времени по делам о взяточничестве в суды вообще ходить было бесполезно. Т.е. рассчитывать на более или менее объективное разбирательство, на более или менее справедливый приговор было нельзя, потому что под ногами взяточников земля должна гореть. Взяточничество было наказуемо не только в плане получения взятки, но и в плане дачи взятки – это две разные, но смежные статьи, одно не бывает без другого. И есть масса случаев, когда трудно оправдать взяткополучателя, но взяткодателя психологически понять можно. Я участвовал в процессах, когда людей прямо из зала суда, если они не были уже заключены под стражу, забирали и отправляли на большие стройки…
Потом, к счастью, кампания проходила, и, в общем, можно было более или менее объективно разбираться в судах по этой категории дел. Но только заканчивалась одна кампания, начиналась кампания по борьбе с хулиганами. И тут земля уже должна была гореть под ногами хулиганов. И по 206-й статье Уголовного кодекса в суд тоже можно было не ходить, потому что если были хоть малейшие основания, чтобы признать человека виновным именно в хулиганстве, то суровый приговор, обязательно связанный с лишением свободы, был практически гарантирован. И в эти периоды, когда судья хотел проявить какую-то независимость, когда его можно было по-человечески убедить в том, что нет необходимости применять такую суровую меру наказания, он разводил руками и давал понять, что если он проявит либерализм и собственное отношение к делу, то следующего дела он уже может не вести. Или, по крайней мере, на следующий срок он уже не будет работать.
Поэтому, когда на пике демократической волны был утвержден принцип несменяемости судей, это по большому счету определило, во всяком случае, создало предпосылки к независимости судебной системы. И это тоже своеобразный парадокс. Мои друзья-правозащитники помнят первый – а может быть, не первый - чрезвычайный съезд правозащитных организаций, какая-то секция, в которой я принимал участие, и резолюция, которую готовит… не буду говорить кто, очень уважаемые люди в Москве, да и не только в Москве, известные правозащитники, которых не упрекнешь ни в коей мере в пренебрежении к правам человека, готовят резолюцию. Одним из первых пунктов: ввести выборность судей на всех уровнях. Господи, Боже мой, подходишь к нему и говоришь: ты знаешь, что такое выборность судей? Ты знаешь, что такое несменяемость для человека, который занимает это кресло и не боится того, что завтра его, тем или иным путем, просто отстранят от этой должности? Я уже говорил, что в советской системе судопроизводства перед судьей стоял выбор: либо судейское кресло, либо совесть, и понятно, в пользу чего подавляющее большинство судей делали свой выбор. Сегодня я могу сказать так: несмотря на все реальные издержки судебной системы в России, судья, если хочет быть независимым, может быть независимым. Для этого нужно, конечно, не попасться на крючок, т.е. не дать себя спровоцировать или скомпрометировать чем-то, чтобы после этого не бояться компромата и огласки каких-то своих неблаговидных действий."
"В стране, где не уважают права человека, защитники прав человека тоже не в почете. И престиж моей профессии определялся тем, что, входя в зал судебного заседания, уборщица вежливо здоровалась с прокурором и говорила адвокатам: “А вы встаньте, выйдите отсюда, мне тут убирать надо!”… Уборщица, что она понимала, что она знала? Она понимала, она знала, она видела, как разговаривают с нами судьи, как разговаривают с нами даже секретари судебных заседаний. Это маленький пример, который, может быть, и можно было вытерпеть, но уборщица в данном случае у меня только в качестве примера. Наше место было, скажем так, далеко не почетным, и не в каждом приличном обществе сказать “Я адвокат” означало поставить какой-то знак качества. Скорее, наоборот. Но это, конечно, кто какое общество выбирал. Я всегда с вызовом говорил, что я адвокат, я своей профессией гордился, я пришел в эту корпорацию со студенческой скамьи, и даже страшно сказать, сколько лет я уже работаю, как говорят, таких сроков не бывает... Но я своей профессией и принадлежностью к ней гордился. Сегодня я своей профессии немножко стыжусь. Вернее, стыжусь, что адвокатами себя называет огромное количество людей, которые не имеют ни малейшего представления ни о благородных принципах этой профессии, ни о многом другом, и пришли не по призванию, и даже не по изгнанию, а, вероятно, по какой-то тяге к хлебному месту".
"сегодняшние законы в России совсем не плохи. Я бы даже сказал, что в близкой мне сфере уголовного судопроизводства они очень хороши и либеральны. Но работают эти законы только в руках хороших правоприменителей. А вот хороших правоприменителей у нас пока можно по пальцам пересчитать."
"Я, честно говоря, не ставил перед собой задачу сравнивать двух президентов. Я могу сказать, что наша жизнь до прихода к власти Владимира Владимировича Путина с установлением его вертикали и прочих провозглашенных принципов была значительно свободнее. И тенденция к ужесточению правоприменительной практики последнее время появилась. Что касается уголовно-процессуального кодекса – детища Дмитрия Козака, и еще целого ряда законов, то они сами по себе вполне либеральны и хороши. И когда после принятия УПК появилась гневная статья, кажется, в “Новых Известиях” со ссылкой на известных в правозащитном мире людей: “Новый УПК превращает наш процесс в полицейские репрессии” или что-то в этом духе, я был абсолютно возмущен этим, и готов с этим спорить.
Вообще сфера уголовного судопроизводства, уголовного процесса – это то, что мне очень близко, и я готов говорить детально, на любом уровне, в любой аудитории на эту тему. Мне не нравятся многие тенденции в нашей жизни, мне не нравится очень многое в правоприменительной практике. Объявление при входе, в котором указывается, что я защищаю Ходорковского – это действительно так. Я веду еще одно громкое дело в Москве и совершенно невероятное дело, которое невозможно было помыслить несколько лет назад. Это дело в защиту Юрия Самодурова – директора центра-музея Сахарова, которого обвиняют в разжигании религиозной и национальной розни. Это совершенно невероятное и немыслимое средневековое мракобесное дело. Так вот, в моих словах ничто не следует понимать как апологию нынешнего президента и тенденций, которые явно прослеживаются в том числе и в правоприменительной сфере."
"Повторяю, что сегодня судья, если хочет быть независимым, он может им быть. И может продержаться достаточно долго. И пройти свой путь на Голгофу не где-то там, в тиши кабинета будучи щелчком выкинут за дверь и вычеркнут из списка, а имея возможность публично защитить свое достоинство, человеческое и профессиональное. Я не видел проекта нового закона о средствах массовой информации, но мы прекрасно знаем, как идет постоянное наступление на прессу, практически без изменения законодательства. Но права прессы все сужаются и сужаются, как шагреневая кожа. Сужаются и ее реальные возможности. Хотя законодательная база остается прежней. А законодательная база в каких-то более знакомых мне сферах даже либерализуется. А практика ужесточается. Что тут поделаешь? Не знаю, я не обещал ответить на все вопросы,"
"Вы говорите, что суды у нас есть типа театра, из которого можно выйти – и вот там уже жизнь. И раньше, при советском режиме, это была имитация судебной системы. Вопрос в том, перестала ли она быть имитацией. Судя по вашим словам, нет. И может ли она в этом обществе перестать быть имитацией?
Шмидт. Я отвечу Вам значительно короче, чем Вы ставили вопрос. По-моему, может. Я не вижу никаких объективных предпосылок к тому, чтобы дать другой ответ. Может она стать независимой – законодательная база достаточно четкая. Почему когда прокуратура очередной раз выходит с представлением о продлении срока содержания Ходорковскому, когда есть достаточно хорошо сформулированный российский закон, есть хорошее постановление Верховного суда, разъясняющее, в каких случаях применять эту меру пресечения, когда есть международные нормы и практика европейского суда по правам человека – почему-то суд, тем не менее, штампует одно за другим эти решения в противоречии не только со здравым смыслом, с понятием общественной необходимости, но и в противоречии с законом. Почему-то так получается.
Но я не касался еще одного очень важного вопроса – в нашей жизни появился такой инструмент защиты прав человека, как европейский суд. Так что есть и другие возможности. Наша правовая база позволяет добиваться защиты прав человека в значительной степени больше, чем это происходит реально."
"В Советском Союзе были герои-одиночки, которые боролись за права человека, боролись за это с режимом – но их, во-первых, было мало, во-вторых, участь их была печальна. Когда-то, в советское время, возникло это знаменитое слово “сутяжник”. Не знаю, было ли это слово в России революции, мы, адвокаты, очень пугались таких людей – зашоренных борцов за какие-то права, которые будут мучить нас своими вопросами. По большому счету, сейчас я бы пропел оду сутяжникам, той бабушке, которая сумела добиться принятия Европейским судом дела по поводу чердака, на котором она развешивала белье (чердак продали и создали там мансарду индивидуального пользования). И за то, что она дошла до Европейского суда по этому вопросу, ей нужно просто в ножки поклониться, и чем больше будет таких людей, тем больше шансов на то, что в нашей жизни что-то изменится. Но это уже зависит от нас, потому что возможности сегодня все-таки есть."
"По большому счету, легче бороться против плохих законов, чем против плохой их реализации. Когда происходят какие-то вещи типа плохого законопроекта (сегодня была демонстрация пенсионеров в связи с предполагаемой отменой льгот и заменой их денежной компенсацией), люди объединяются, им понятно, против чего следует выступать. В этом случае, конечно, и борьба становится более системной, и лозунги понятны. А когда идет ползучая агрессия власти, причем идет незаметно, применительно к отдельным конкретным случаям без обобщения, лицемерно, то тут, конечно, значительно сложнее и объединить людей, и просто сформулировать лозунги."