niktoinikak (niktoinikak) wrote,
niktoinikak
niktoinikak

Categories:

Аппарат ЦК

http://magazines.russ.ru/nlo/2009/100/mi44.html

Очень интересная статья

Отдельные цитаты:

желание ускоренными темпами “сверху” модернизировать страну, создать нацию и ликвидировать прежние социальные барьеры (в первую очередь за счет физического уничтожения лиц, которые их наиболее явно символизировали и отстаивали – будь то священники, профессора или племенные вожди), а также максимальное сокращение горизонтальных связей между социальными акторами привело в СССР к резкому расширению влияния прежде слабо знакомого населению Российской империи типа “закрытых” обществ, а именно - корпораций.

Большая, вертикально управляемая производственная (реже – административная) структура, распространяющая свое влияние на значительную часть территории страны (если не на всю страну), готовая обеспечить пожизненную занятость (в том числе ценой переброски “своих” кадров из одного региона в другой) и стабильный рост статуса и доходов (“производственный стаж” и “выслуга лет”), героизирующая в рамках корпоративной морали вполне ординарную производственную деятельность, была противопоставлена другим возможным формам экономической самоорганизации



Шахтеры и железнодорожники, металлурги и энергетики, Минсредмаш и МИД, химики и золотодобытчики, военные и чекисты имели свои жилые кварталы в городах или даже целые города (поселки), населенные только сотрудниками корпорации, системы обеспечения продовольствием и связью, транспортную сеть (включавшую свои железные и автомобильные дороги, вокзалы, пристани и аэродромы), ведомственные поликлиники, больницы, пансионаты и санатории, детские сады и пионерские лагеря, спортивные сооружения и команды местного, регионального и общенационального уровня, квазиденьги и системы перераспределения “дефицитных” промышленных товаров, периодические издания и учреждения образования. У них была своя корпоративная мораль, правила поведения, символы успеха и культурные приоритеты, собственные “герои” и “антигерои”, свой профессиональный жаргон – все это крайне редко становилось достоянием людей, не занятых в подобной корпорации.

партийный аппарат отличается от обычной советской корпорации двумя очень существенными признаками – он не гарантировал своим членам пожизненной занятости, а их потомкам - возможности наследования профессии (особенно на среднем и высоком уровне).

Особенно актуален вопрос о корпоративности для описания административного и идеологического центра, отвечавшего за существование и функционирование советской политической и экономической системы, – аппарата ЦК КПСС, закрытость которого определялась сочетанием мер безопасности и секретности, очень сложной системой неписаных правил этикета и специфическими практиками распределения материальных ресурсов. Основные параметры и регламенты, поддерживавшие закрытость этой системы, были заложены еще при Ленине (и во многом наследовали конспиративным традициям большевиков дореволюционного периода), однако в окончательном виде она сформировалась во второй половине 1930-х годов и сохранилась почти без изменений до конца существования СССР. Во многом она определяет принципы работы центра современной российской политической власти – Администрации президента РФ, поскольку множество бывших партийных аппаратчиков после краткой сумятицы, возникшей после роспуска КПСС и развала СССР, вернулись (порой целыми “командами”) в знакомые кабинеты[4].

Идеологи аппаратной работы, среди которых на первом месте стоял “второй человек” в партии брежневского периода Михаил Суслов, подразумевали, что работник ЦК представляет собой образец будущего советского человека – не просто сознательного коммуниста, готового следовать колебаниям “генеральной линии”, но и умеренно консервативного в своих привычках и внешнем виде, много, но не по ночам, работающего, невозмутимого и внешне доброжелательно относящегося к коллегам. И что немаловажно - неподкупного, не стремящегося к накопительству и избегающего любых сомнительных связей. Не надеясь на “сознательность” самих работников аппарата, его идеологическое ядро, продолжая, несмотря на смену поколений, осуществлять идейные установки и управленческие практики 1930-х годов, выработало множество технологий удержания своих сотрудников в долженствующих рамках

Пришлось многому заново учиться. <…> Быть к себе более требовательным. Учиться сдержанности, глубже и всесторонне обдумывать возникающие проблемы, действия различных функционеров, искать истину, умело пользоваться опытом ближайших по должности руководителей и сослуживцев и, лишь осмыслив ту или иную задачу, высказывать свое мнение о путях ее решения. Немаловажным являлось и то, что надо было уметь излагать свои мысли кратко и емко. <…> Хочу отметить, что в аппарате ЦК КПСС… был свой особый стиль взаимоотношений. Я никогда не слышал окриков, унижений человеческого достоинства[8].


На те же особенности обращает внимание и инструктор сектора средних школ Отдела науки (1957-1983) Галина Сарафанникова, предыдущий опыт работы которой ограничивался только комсомольскими структурами:


У нас ни подсиживаний, ни склок, ни скандалов, ни замечаний в грубой форме – ничего этого не было. Никакого “я заведующий, а ты инструктор, куда смотришь, ничего твоя башка не соображает, что ли?” – ничего подобного такого рода не было. “Галина Петровна, Вы здесь вот допустили ошибку, здесь неточность у Вас, поправьте, пожалуйста, посмотрите, как лучше написать”[9].


После обкома, где в роли секретаря я имел, в пределах своих функций, пусть и ограниченную, но самостоятельность, право на инициативу, если даже она и не всегда поддерживалась, в аппарате ЦК КПСС [я] сразу оказался в жестких рамках, строго обязательных для выполнения норм и правил поведения. Первое впечатление от работы в аппарате было такое, словно тебя одели в новый костюм, заставили одеть новую обувь, но дали все на размер меньше и ты постоянно ощущаешь, как тебе тесно, неуютно ходить, сидеть, думать[10].

В моей семье, находившейся на периферии партийной ойкумены, памятна фраза: “А вы что, едите колбасу для населения?!”, произнесенная соседкой по палате в больнице 4-го Главного управления в адрес попавшей туда “по блату” нашей знакомой – родственники принесли ей туда продукты из ближайшего магазина. Тем не менее опросы работников аппарата ЦК показывают, что они (почти) искренне считали, что столовые, которыми они пользовались, “такие же, как во всяком солидном учреждении”, квартиры хорошие, но не выделяются на общем фоне, а пансионаты и санатории “такие же, как и везде”. И главный, часто встречающийся аргумент: “Если бы всего этого не было, то кто бы к нам [за те небольшие деньги, что нам платили] пошел работать”. Миф о том, что в аппарате ЦК платили меньше, чем в других учреждениях, чрезвычайно распространен среди его сотрудников и, разумеется, не соответствует действительности

Традиционно представители академической или технической интеллигенции оценивают партийных работников как “троечников” (то есть слабо успевавших в школе и университете), которые, будучи не в силах заниматься “делом”, избирали иной карьерный путь и “работали языком”[27].


Проведенное исследование показало, что реальная ситуация совершенно противоположна этим представлениям. Респонденты и мемуаристы, работавшие в разных отделах аппарата ЦК КПСС и пришедшие в аппарат в разные годы (с 1957 по 1984), имеют крайне высокие формальные показатели образованности. Около 90% из них оказались выходцами из полных семей среднего и высшего класса сталинского периода или получили в таких семьях воспитание в критически важном возрасте подросткового становления и выбора жизненного пути (12-15 лет), хотя с точки зрения анкеты оставались детьми рабочих и крестьян. Примерно 40% из них де-факто были детьми и внуками представителей еще дореволюционного среднего класса, то есть потомками священников, дворян и коммерсантов среднего, а иногда и высокого уровня[28].


Из 57 (от общего массива в 71 человек) респондентов и мемуаристов, о довузовском образовании которых у нас имеются достаточно подробные сведения, десять классов закончили - 46 человек, что по сравнению с образовательным уровнем их поколений, то есть людей 1910-1930-х годов рождения, очень неплохой результат. 18 из этих 46 закончили школу с золотыми и серебряными медалями и свидетельствами об отличии[30]. Остальные одиннадцать человек после семи классов школы учились в училищах и техникумах, и восемь закончили их с красными дипломами или дипломами с отличием, что давало возможность беспрепятственного поступления в вузы. Из всех одиннадцати только один (дипломант ВДНХ за свою выпускную работу) не воспользовался этим правом, предпочтя учебе научно-исследовательскую деятельность в оборонном НИИ.


При таких блестящих результатах окончания школы и техникума неудивительно, что 70 из 71 респондента поступили после школы или техникума в вузы. При этом предпочтение отдавалось московским – их закончила половина опрошенных (35; из них 14 – МГУ, 7 - МГИМО и другие учебные заведения с усиленным преподаванием иностранных языков) - и ЛГУ (6). Образ партработника - консервативного выпускника провинциального сельскохозяйственного вуза, – следовательно, также не соответствует действительности. Из всех респондентов (а их, напомню, 71 человек) выпускником такого рода вуза является всего один – член “команды Горбачёва”, секретарь ЦК Георгий Разумовский
Не менее половины информантов после учебы в вузе сделали вполне удачную карьеру во внепартийной сфере – в качестве главных инженеров своего производства, старших научных сотрудников НИИ и преподавателей вузов, главных редакторов и начальников отделов в СМИ. Примерно пятая часть до прихода в аппарат ЦК защитила кандидатские, а некоторые еще и докторские диссертации. Иными словами, это были состоявшиеся молодые профессионалы, получавшие в дополнение к своим прочим нагрузкам позицию парторга своего предприятия или учреждения.


Некоторые делали комсомольскую, а затем партийную (а кто-то – и сразу партийную) карьеру немедленно по окончании вуза или даже (в двух-трех случаях) параллельно с учебой в нем.


Тем не менее очевидно, что по своим формальным характеристикам мои респонденты представляют срез даже не типичной советской интеллигенции, а лучших, с точки зрения образования, ее представителей. И это действительно была иная интеллигенция, чем обычные сотрудники вузов, кафедр и НИИ, рядовые инженеры-производственники, врачи и учителя.


Пользуясь текущим политическим моментом, Арбатов проговаривает в ней фрагменты оценок, регулярно высказывавшихся в среде академической, “научно-исследовательской”[32], творческой и значительной части вузовской интеллигенции, по отношению к интеллигенции партийной, которая “с юных лет избрала чиновничью стезю”. Этот документ отражает то глубокое непонимание “невластной”, или, если использовать популярный в западной науке термин, “критической”, интеллигенцией тех, кто являлся ее “противниками”, - тех, кого она хотела потеснить во властных коридорах. Представление о том, что партийные чиновники, кроме узкого круга “международников” и их (подразумеваемых) либеральных (по партийным меркам) соратников из идеологических отделов, могут быть интегрированы во власть не из комсомола, а быть теми самыми “обладающими партийным складом мышления” инженерами, экономистами, врачами, но придерживаться при том отнюдь не (желаемых) либеральных взглядов, просто отсутствовало у тех представителей интеллигенции, от лица которых реально говорил Арбатов.

Анализ биографий респондентов и мемуаристов показывает, что бывшие комсомольские функционеры составляют среди них меньшинство. Например, из девяти попавших в наше исследование сотрудников консервативного Отдела организационно-партийной работы[33], бывшего вечным оппонентом либеральных “международников”[34], пятеро никогда не занимали “ответственных” комсомольских постов, а были дипломированными провинциальными инженерами, пришедшими в региональные партийные комитеты с производства, одного можно считать “комсомольцем” условно – поскольку он был главным редактором областной молодежной газеты (после журфака МГУ), и только трое действительно работали в райкомах комсомола, придя туда тоже с производственных должностей. Да и вообще подразумеваемая Арбатовым по умолчанию в “комсомольцах” идеологическая “зашоренность”, неготовность к серьезным реформам – что было характерно для комсомольского поколения 1940-х (к которому принадлежал критикуемый им Егор Лигачев), - несвойственна, например, комсомольским функционерам конца 1950-1960-х годов, к числу которых принадлежали Михаил Горбачев и многие члены его команды.


Вопрос еще и в другом – можно ли было в СССР найти устраивающую Арбатова и его союзников интеллигенцию и приспособить ее для обслуживания аппарата власти, скрепленного не только сложными бюрократическими процедурами, но и определенной идеологией? На мой взгляд, нет. Наоборот, аппарат вполне репрезентативно представлял и идеологические позиции, сложившиеся в советском обществе в целом (за исключением, быть может, молодежной среды крупных городов), и главное - ту специфическую социальную общность, которая только и могла его обслуживать. Но в это “закрытое” общество можно было попасть только в последних классах школы, когда у людей не только просыпалось желание “поруководить”, но и вырабатывались необходимые для этого навыки.


Таблица любопытна и другим. Она очень четко расставляет акценты применительно к различным группам отделов и тем самым дает нам ключ к пониманию того, почему именно эти, а не другие дети, возмужав, приходили потом в аппарат. По ней видно, что наибольший уровень формально признанного “отличия в учебе” был у представителей идеологических отделов, которые, будучи представлены в таблице в удвоенном, по сравнению с остальными, количестве, собрали две трети “медалей”. При этом к ним близки по этому показателю “отраслевики”, то есть люди, курировавшие в аппарате ЦК конкретные отрасли производства. На другом конце списка по показателю формальной “учености” выступают представители “функциональных” отделов, отвечавших в первую очередь за подбор кадров в общественно-политической сфере (от региональных секретарей партии до генералов) и организацию документооборота и жизнедеятельности в ЦК. Зато они находятся заметно выше среднего уровня по показателям руководства школьной общественной жизнью. И наконец, “международники” при среднем уровне их школьной идеологической активности, невысоком (на общем фоне) уровне формальной образованности демонстрируют заметно меньший энтузиазм с точки зрения прочих социальных практик.

работники аппарата ЦК напоминали выходцев из американского социального слоя WASP (White Anglo Saxon Protestant) или представителей любой другой староевропейской элиты, активно участвующей в политической и экономической жизни своей страны. Выходцы из среднего и “высшего среднего” класса доминирующей этнической общности (или группы таких общностей), с хорошим образованием, с изначально позитивными (воспитанными родителями) установками относительно социальной системы, в которой они живут, с заявленными еще в школе лидерскими и интеллектуальными качествами, с готовностью действовать в составе команды (что демонстрировалось участием в студенческих организациях и спортивных соревнованиях регионального уровня), умением подчиняться корпоративной дисциплине, деловитые, терпеливые и ответственные, обладавшие исключительно хорошей памятью, довольно начитанные и имевшие собственные культурные пристрастия (впрочем, как правило, исключавшие любовь к радикальным художественным экспериментам и субкультурам).


Эти же особенности диктовали сотрудникам аппарата ЦК неприятие в почти равной степени дискурса оппозиционной интеллектуальности (“критической интеллигенции”) и криминального поведения, наказуемого по статьям УК. Они были честны перед законом, но совершенно не собирались отказываться от благ или “ходов”, которые позволяли им заработать дополнительно, но легально, пусть эти блага или “ходы” осуждались общественным мнением (как “блат” или “кормушки”) – но не непосредственным начальством. Они имели собственные представления о том, что можно было бы сделать для улучшения системы, частью которой они были, но совершенно не собирались ее отменять или проводить в ней кардинальные реформы, а потому искренне не интересовались литературой, кино, песнями, которые подобные меры предлагали (или критиковали систему не с их позиций). Такой психологический тип описывался с помощью понятия “партийность” - соответствие перечисленным выше критериям делало возможным прием на работу в аппарат ЦК.


Однако было и еще одно качество, без которого в аппарат ЦК попасть было почти невозможно, – наличие реального управленческого опыта. По моему мнению, именно здесь проходила принципиальная линия раскола между интеллигенцией “критической” и интеллигенцией “партийной” – ведь по формальным (прежде всего образовательным) параметрам эти социальные группы имеют много общего. У ориентированной на культурные новации, крайне идеологизированной “критической” интеллигенции попросту отсутствовало представление о важности управления и ценности конкретных управленческих навыков. Зато им бросались в глаза “поверхностность”, “карьеризм”, “компромиссы” и “трепливость” управленцев в любой сфере деятельности. Партийно ориентированным “управленцам”, значительная часть которых в культурном отношении предпочитала не новации, а традицию – классику, а в практическом - не слова, а дела, в свою очередь, казались излишними “глубина”, любовь к эксперименту, “расхлябанность”, “эмоции” и “непримиримость” “критической интеллигенции”.


Аппарат ЦК в этом отношении был средоточием “партийной” интеллигенции, переваривавшей или исторгавший любого представителя “критической”, если тот туда попадал, поскольку критику там попросту нечего было делать. Аппарат не занимался формулированием новых идеологических задач и целей, не проводил исследований и не создавал культурных символов и смыслов – а именно это было в общем и целом полем деятельности “критической интеллигенции”[42]. Аппарат ЦК, “закрытое” общество аккуратных отличников, имел другую важнейшую функцию – он был высшей школой советского администрирования, центром финального обучения представителей “партийной интеллигенции” управленческим навыкам, развивавшим их понимание того, как реально работает нигде и никем реально не описанная система, где так сложно было различать “партийное” и государственное, корпоративное и частное. Успешное выполнение аппаратных функций было растянутым во времени неофициальным “экзаменом”, сдача которого означала для человека прыжок вверх по карьерной лестнице из той сферы, откуда он пришел, в партийный аппарат.


Излагая предварительные выводы своего исследования о функционировании аппарата ЦК КПСС в этот период, мне регулярно приходится сталкиваться с вопросом: “А если это все так успешно функционировало – зачем Горбачеву (а до него Андропову) потребовалось что-то менять? Разве не известно, что там все “прогнило” к 1985 году?”


И столь же регулярно мне приходится отвечать, что мое исследование не ставит своей целью “политическую реабилитацию” аппарата ЦК КПСС, а лишь стремится к более детальному его изучению и описанию и что надо разводить объективные человеческие качества и возможности людей и выполняемую ими социальную функцию. В частности, сильные управленцы могут нести благо обществу (и себе лично), а могут быть “рычагами” и “винтиками” тоталитарной системы. Превращение многих сотрудников аппарата ЦК даже начала 1980-х годов в директоров банков, хозяев компаний и министров российского правительства есть тому наглядное свидетельство. А начнись реформы на десятилетие раньше, возможно, по этому пути пошел бы и предыдущий слой партийных управленцев.


Приходится говорить и о том, что чистка “командой Горбачева” центрального и местного партийного аппарата, равно как усиление одних его функций и сокращение других, была для советских органов управления делом обычным - и Горбачев с Лигачевым в этом отношении ничуть не отличались от Брежнева с Сусловым и Кириленко, которые в конце 1960-х - начале 1970-х годов “чистили” партийный аппарат от явных “хрущевцев” и “шелепинцев”, а также немногих уцелевших со сталинских времен сотрудников, чтобы на их место частично поставить “своих” и привлечь к работе молодых и образованных. А за десятилетие до этого тем же занимался Хрущев вместе с Фурцевой и Шелепиным[43]. На мой взгляд, представление о “созревшем” для развала именно к середине 1980-х годов СССР является политическим конструктом, сформулированным и пропагандируемым бывшими политическими лидерами СССР - России конца 1980-х -1990-х годов и их окружением. На самом деле никаких очевидных предпосылок тому в середине 1980-х годов не наблюдалось[44]. И хотя у меня самого никакой ностальгии ни сам СССР, ни тем более партийный аппарат не вызывают, но полемику о том, чем это все было, нужно вести на основе фактов.
Tags: Психология, вечное, история
Subscribe
promo niktoinikak december 8, 2016 21:29 Leave a comment
Buy for 10 tokens
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments