Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Верхняя запись О картинах и картинках. И прочая важная имхо инфа (по необходимости)

Существуют товарищи(не так много, но есть - что меня очень радует), которые смотрят картинки в моём журнале. Но подозреваю, что некоторые из них не знают, что такое "смотреть в трубу"("в кулак").
Это значит, надо закрыть один глаз, а к другому поднести сложенный в трубку кулак и через него посмотреть на картинку.
Возникает нечто вроде стереоскопического эффекта(не так сильно, но вполне ощутимо) - картина приобретает глубину. Это же работает и с оригиналами в музее. Можно, разумеется, смотреть и через сложенную в трубочку бумажку :-)
Важное пояснение(23.06.21). Господь не поручал мне вещать от его имени. Также мне неизвестны люди, считающие что я выражаю их мнение и поручившие мне это. За одним исключением. Я поручил себе говорить от моего имени. Я выражаю мои и только мои мнения. Резкость и определённость - т к своё мнение я знаю точно. Могу ошибаться - и были случаи когда я ошибался и знаю сейчас об этом. Также личные оценки - иногда крайне резкие - относятся на самом деле не к людям, а к текстам и поступкам. Человек изменчив и разнообразен. Каждый. Великий мыслитель Гегель был самовлюблённый дебил, когда писал свой диссер или "рассуждение" о геометрии. Замечательный математик Фет - т е человек громадной силы интеллекта - выступил дебилом как историософ - ничего не зная о истории.
ДИСКЛЕЙМЕР.
Меня не интересует политика и нацвопросы - польский, еврейский, русский, украинский, ...
Меня интересует явление Бога в людях.

Adding 1
Happy nonstop
http://www.myspace.com/happyrhodes/music
Нажать на стрелочку проигрывателя - и поехали

Adding 2
Добавлю-ка я Главную картину

Юшина


Adding 3
И ещё одна Главнaя картина - Обратный Архипова




и Главное стихотворение

КОГДА НЕ РАСКРЫВАЕТСЯ ПАРАШЮТ

Когда дёргаешь ты за кольцо запасное
И не раскрывается парашют,
А там, под тобою, безбрежье лесное -
И ясно уже, что тебя не спасут,

И не за что больше уже зацепиться,
И нечего встретить уже на пути,-
Раскрой свои руки спокойно, как птица,
И, обхвативши просторы, лети.

И некуда пятиться, некогда спятить,
И выход один только, самый простой:
Стать в жизни впервые спокойным и падать
В обнимку с всемирною пустотой.

1962
promo niktoinikak декабрь 8, 2016 21:29 1
Buy for 10 tokens

ЗАПИСКИ ТЕАТРАЛА

Я помню: в попурри из старых драм,
производя ужасный тарарам,
по сцене прыгал Папазян Ваграм,
летели брызги, хрип, вставные зубы.
Я помню: в тесном зале МВД
стоял великий Юрьев в позе де
Позы по пояс в смерти, как в воде,
и плакали в партере мужелюбы.

За выслугою лет, ей-ей, простишь
любую пошлость. Превратясь в пастиш,
сюжет, глядишь уже не так бесстыж,
и сентимент приобретает цену.
...Для вящей драматичности конца
в подсветку подбавлялась зеленца,
и в роли разнесчастного отца
Амвросий Бучма выходил на сцену.

Я тщился в горле проглотить комок,
и не один платок вокруг намок.
А собственно, что Бучма сделать мог —
зал потрясти метаньем оголтелым?
исторгнуть вой? задергать головой?
или, напротив, стыть, как неживой,
нас поражая маской меловой?
Нет, ничего он этого не делал.

Он обернулся к публике спиной,
и зал вдруг поперхнулся тишиной,
и было только видно, как одной
лопаткой чуть подрагивает Бучма.
И на минуту обмирал народ.
Ах, принимая душу в оборот,
нас силой суггестивности берет
минимализм, коль говорить научно.

Всем, кто там был, не позабыть никак
потертый фрак, зеленоватый мрак
и как он вдруг напрягся и обмяк,
и серые кудельки вроде пакли.
Но бес театра мне сумел шепнуть,
что надо расстараться как-нибудь
из-за кулис хотя б разок взглянуть
на сей трагический момент в спектакле.

С меня бутылку взял хохол-помреж,
провел меня, шепнув: «Ну, ты помрэшь», —
за сцену. Я застал кулис промеж
всю труппу — от кассира до гримера.
И вот мы слышим — замирает зал —
Амвросий залу спину показал,
а нам лицо. И губы облизал.
Скосил глаза. И тут пошла умора.

В то время как, трагически черна,
гипнотизировала зал спина
и в зале трепетала тишина,
он для своих коронный номер выдал:
закатывал глаза, пыхтел, вздыхал,
и даже ухом, кажется, махал,
и быстро в губы языком пихал —
я ничего похабнее не видел.

И страшно было видеть, и смешно
на фоне зала эту рожу, но
за этой рожей, вроде Мажино,
должна быть линия — меж нею и затылком.
Но не видать ни линии, ни шва.
И вряд ли в туше есть душа жива.
Я разлюбил театр и едва
ли не себя в своем усердье пылком.

Нет, мне не жаль теперь, что было жаль
мне старика, что гений — это шваль.
Я не Крылов, мне не нужна мораль.
Я думаю, что думать можно всяко
о мастерах искусств и в их числе
актерах. Их ужасном ремесле.
Их тренировке. О добре и зле.
О нравственности. О природе знака.

18–20 СЕНТЯБРЯ 1989 ГОДА

В немецком мерзком поезде я ночь провел без сна,
но был утешен тишиной пустого ресторана
в Остенде. Через два часа из синего тумана
потихоньку стала вылезать любезная белизна.
И, не оглянувшись назад, где гальциона вьется,
на берег Альбиона я ступил опять*.
(Живи, как пишешь, говоришь? Но что-то не живется,
а если что и пишется — так, на память записать.)
Заботливый Мак-Миллин нас созвал со всех сторон.
Там были добрый Джерри Смит, дотошный Мартин Дьюхирст,
наш милый Джулиан и др., но все же темы тухлость —
«Россия и Запад» — задала какой-то вялый тон.
Слависты подолгу пили чай с молоком и не без подсластки
перетолков о том, о сем. «А здесь ли Э. Лимонов?»
«Увы, Лимонов прибыть не мог». «А который Аксенов?»
«Вон тот, у которого торчит роман из кожаной пидараски».
Скучали в зале кто как мог слависты всех широт.
М. Розанова сладкий яд привычно расточала.
Но все оживились, когда, вдруг Г. Белая застучала
на Солженицына, да так, что я аж рот
разинул**. А разинувши, как говорится, дал отпор
(уж больно было совестно, хоть и «прожженный циник»).

Мне одобрительно мигал сидевший сбоку Зиник.
А, может, он просто так мигал — не знаю до сих пор.
Из Блумсбери я шел пешком. Меня несла толпа гуляк.
Лежал мертвец на мостовой — зонт, пиджак, портфель, очки.
Вдоль банков панки — трех полов раскрашенные феечки.
Вверх по Темзе пер прилив с натугой, как бурлак.
Прилив тащил закат, мазут и дохлую плотву.
Он двигал реку, как строку, т. е. слева направо.
Пиши, говоришь, как живешь? Вот и пишу коряво.
Живи, как пишешь, говоришь? Вот и живу

* На Болтон Гарденс, 36, мне серый кот окажет честь, изволив рядышком присесть, и кошка, черная как месть, о брючину потрется.
** «Вернется автор Колеса как некий дирижер, и русопятов голоса сольются в
дружный хор. Для нас, евреев, например, страшнее нет угрозы, чем возвращенье
в СССР его предвзятой прозы...» Как Енфраншиш, вошедший в раж, несла про
дьявольский комплот. Я бы сказал: Чиверафаш — Шафаревич, но наоборот.

Лев Лосев

А в будущее слов полезешь за добычей,
лишь приоткроешь дверь, как из грядущей тьмы
кромешный рвется рев — густой, коровий, бычий
из вымени, мудей, из глыбы слова «мы».

1998